Она тоже сможет приезжать сюда каждый день, и ее так же все будут знать, будут кланяться ей и завидовать, а мужчины, указывая на нее, быть может, скажут, что она красива. Она все время выискивала глазами самых, по ее мнению, элегантных мужчин и женщин, и спрашивала их имена, интересуясь лишь теми сочетаниями слогов, которые когда-то нередко попадались ей в газетах или в учебнике истории и которые сейчас порою вызывали в ней нечто похожее на уважение и восторг. Она все никак не могла прийти в себя при виде этой вереницы знаменитостей и даже не вполне верила в то, что они настоящие, – ей казалось, что она смотрит какой-то спектакль. Фиакры вызывали у нее презрение, смешанное с отвращением, мешали ей, раздражали ее, и неожиданно она сказала:
– По-моему, сюда следовало бы пускать только собственные выезды.
– Прекрасно, мадмуазель; ну, а как же быть со свободой, равенством и братством? – спросил Бертен.
Она сделала гримасу, означавшую: «Об этом рассказывайте кому-нибудь другому», – и продолжала:
– Извозчики могли бы ездить и в другой лес, – например, в Венсенский.
– Ты отстаешь, детка, ты еще не знаешь, что у нас теперь расцвет демократии. Впрочем, если ты хочешь видеть Булонский лес во всей его красе, приезжай сюда утром: ты найдешь здесь только цвет, самый цвет общества.
И он тут же набросал картину, одну из тех картин, которые так хорошо ему удавались, – картину утреннего Леса с его всадниками и амазонками, этого клуба для избранных, где все знают друг друга по именам и даже по уменьшительным именам, знают родственные связи, титулы, добродетели и пороки, как если бы все эти люди жили в одном квартале или в одном провинциальном городишке.
– А вы часто здесь бываете? – спросила она.
– Очень часто; право же, это самый прелестный уголок Парижа.
– По утрам вы ездите верхом?
– Ну да!
– А после, днем, вы делаете визиты?
– Да.
– Но когда же вы работаете в таком случае?
– Ну, работаю я… когда придется! Ведь я пишу портреты красивых женщин, – я выбрал занятие себе по вкусу, – а раз так, я должен видеть и сопровождать их едва ли не всюду.
– И пешком и верхом? – по-прежнему без улыбки прошелестела она.
Он искоса бросил на нее довольный взгляд, казалось, говоривший: «Ну, ну! Уже остришь. Для начала недурно!» Налетел порыв холодного ветра, примчавшегося издалека, с шири равнин, еще не совсем пробудившихся от спячки, – и весь лес, весь этот кокетливый, зябкий, великосветский лес вздрогнул.
Несколько секунд дрожали листочки на деревьях и платья на плечах. Все женщины почти одинаковым движением снова накрыли руки и грудь спустившимися было с плеч накидками, а лошади рысью понеслись с одного конца аллеи к другому, словно их подхлестнул промчавшийся по их спинам пронизывающий ветер.
На обратном пути, под серебристое позвякивание уздечек, они ехали быстро, и их заливал косой, красный дождь лучей заходящего солнца.
– Разве вы возвращаетесь домой? – спросила художника графиня, знавшая все его привычки.
– Нет, я еду в клуб.
– В таком случае мы вас подвезем.
– Отлично, благодарю вас.
– А когда вы пригласите нас с герцогиней к себе на завтрак?
– В любой удобный для вас день.
Этот придворный живописец парижанок, которого поклонники окрестили «Ватто эпохи реализма», а хулители называли «фотографом дамских платьев и манто», часто принимал у себя то за завтраком, то за обедом красивых женщин, которые ему позировали, а также других дам, непременно известных, непременно знаменитых, и всем им очень нравились эти маленькие развлечения в доме холостяка.
– Может быть, послезавтра? Вам будет удобно послезавтра, дорогая герцогиня? – спросила графиня де Гильруа.
– Да, да; вы очень любезны. Господин Бертен никогда не подумает обо мне в такого рода случаях. Сейчас видно, что я уже немолода.
Графиня, привыкшая смотреть на дом художника до некоторой степени как на свой собственный, сказала:
– Будем только мы вчетвером, только наша сегодняшняя четверка: герцогиня, Аннета, я и вы, – не так ли, господин великий художник?
– Никого, кроме нас, – подтвердил он, выходя из кареты. – Я вас угощу раками по-эльзасски.
– Ох! Этак вы избалуете девочку!
Он откланялся, стоя у дверцы экипажа, потом быстро вошел в парадный вестибюль клуба, бросил пальто и трость армии лакеев, вскочивших, словно солдаты при появлении офицера, поднялся по широкой лестнице, прошел мимо другого отряда слуг в коротких панталонах, толкнул какую-то дверь и внезапно почувствовал себя бодрым, как юноша, услышав в конце коридора несмолкаемый лязг скрещивающихся рапир, топот ног и громкие голоса:
– Задет!
– Мне!
– Мимо!
– Попало!
– Задет!
– Вам!
В фехтовальном зале состязались противники в серых полотняных куртках, в кожаных безрукавках, в штанах, стянутых у щиколоток, и в каком-то подобии фартуков, закрывавших грудь и живот; подняв левую руку, согнутую в кисти, и держа в правой, которая казалась огромной из-за перчатки, тонкую и гибкую рапиру, они делали выпады и выпрямлялись с быстротой и гибкостью заводных марионеток.
