И вдруг в эту виртуозную слаженность врывается седовласый старик, просит слова, спешит по проходу между рядами стульев, останавливается у небольшого возвышения сцены, поворачивается к залу и, астматически задыхаясь, начинает свою сбивчивую, пространную, взволнованную речь. Вижу его чеканный профиль, точно из бронзы отлитую, наливающуюся густой краской скулу. Старик Романовский опровергает доводы предыдущих ораторов: сколько можно толочь воду в ступе — не первый год обсуждается этот вопрос, каждый раз принимаются половинчатые решения, а воз и ныне там.
Дремлют на своих стульях ветераны, как лет десять спустя буду дремать я, о чем-то, скорее всего постороннем, перешептывается председатель с секретарем, новые ораторы тянут нити своих выступлений в ту же точку — в центр тяжести давно сложившегося status quo. Будто никто не заметил выступление чудака Романовского, никому его доводы не показались здравыми и достойными возражений. Принимается единогласно при одном воздержавшемся.
Новые заседания, совещания, собрания. На каждом Романовский выступает с критикой. Единственный человек в институте, кто осмеливается критиковать директора, Грингера, Кривонищенко. А ведь он даже не заведующий лабораторией. Почему его терпят?
В разное время, в разно складывавшихся политических ситуациях Романовскому предлагали более или менее высокие должности, и всякий раз он отказывался, повторяя любимое свое изречение: «Позолота сотрется — свиная кожа остается». Таким вот оловянным солдатиком был старик Романовский. Его разработки давали институту весомый экономический эффект, но большую часть жизненных сил он вложил в создание теории «внутренних напряжений», которую старшее поколение воспринимало с насмешливой снисходительностью, а молодое именовало сущим бредом. Даже осторожный, когда речь шла о новых теориях, Базанов говаривал:
— Конечно, все эти «внутренние напряжения», которыми Романовский пытается объяснить не только плохое качество наших мембран, но и движение планет, — чистой воды фантазия. Пусть себе фантазирует. Во всяком случае, от него не пахнет мылом и ординарностью. Прекрасный человек.
Дался Базанову этот Крепышев! Разумеется, довод «прекрасный человек» нельзя считать убедительным, когда пытаешься понять, почему всесильные старики не выгнали из института своего строптивого собрата. Ведь многих заставляли уйти. Один только Френовский на моей памяти выжил человек восемь. Базанов, кстати, должен был стать девятым, но не стал. Счастливое число девять.
Кто теперь помнит лица тех, с кем расправился Френовский? Это были все женщины: старшие научные сотрудники, руководители групп из его лаборатории. Более мелкая публика не входила в компетенцию Максима Брониславовича. В таких делах он слыл непревзойденным мастером. Обезглавленные им куры не тревожили институт даже предсмертным хлопаньем крыльев. Все делалось тихо, аккуратно и благородно.
Никто определенно не знал, чем провинилась та или иная жертва, да ведь ни о какой вине и речи не шло. Просто с некоторых пор одна из сотрудниц вдруг начинала чаще, чем остальные, посещать кабинет Максима Брониславовича, чаще, чем других, он оставлял ее своим заместителем, выписывал премии, приводил в качестве положительного примера, и внешне это выглядело как бурный роман. Может, так оно и было на самом деле. Впрочем, многие из них были немолоды, некрасивы. Или сотрудницы Френовского платили ему черной неблагодарностью, не оправдывали тех надежд, которые возлагал на них Максим Брониславович? Или он приносил их в жертву, чтобы держать в страхе и повиновении других? Так или иначе, не нашлось ни одной, кто оказал бы достойное сопротивление. Постепенно интервалы между посещениями кабинета недавней любимицей Максима Брониславовича увеличивались, жертва замыкалась в себе, усыхала, бледнела, становилась пугливой и рассеянной. Знакомые переставали замечать ее, здороваться при встречах. Ее как бы уже не существовало в институте. Затем следовал длительный бюллетень. Потом — заявление об уходе по собственному желанию. Жертва незаметно исчезала куда-то, ее место занимала другая. Вот и все.
Видимо, Романовский казался Максиму Брониславовичу безвредным. Вряд ли его спасало то обстоятельство, что он работал в другой лаборатории и Френовский не мог найти на него управу. На кого следовало, Максим Брониславович управу находил. Настигал в любой точке институтской территории. Просто от Романовского не исходило никакой р е а л ь н о й угрозы. Свое дело он делал безупречно, ни на чье место не покушался, никто не осмеливался брать с него пример, а его активность на собраниях в некотором роде даже оживляла, разнообразила институтскую жизнь.
Романовский критиковал все власти, при которых служил, — как старые, так и новые. Этот поборник теории «внутренних напряжений» с самого начала открыто выступал в защиту базановской «термодинамической химии» и на все возражения технического и тактического характера неизменно отвечал:
