В свое время Базанов оказался на высоте положения и на своем месте, а звездный час тех, других, пробил позже. Они не совпали, что называется, по фазе. Их интересы на определенном этапе разошлись — отсюда все остальное.
Люди разные. Особенно сильные, способные, талантливые. Люди героического склада выявляют себя в исключительных, крайних, трагических обстоятельствах. В других условиях они навсегда останутся неудачниками, возмутителями общественного спокойствия, а то и просто серыми, неприметными личностями. Война делает их героями. Есть люди противоположного склада. Под гнетом избыточных внешних нагрузок они теряют свое «я», становятся робкими, беспомощными, жалкими, но в иных ситуациях способны обнаружить в себе и раскрыть какой-нибудь талант. Все дело, наверное, в соответствии личности и среды, личности и обстоятельств, в которые она попадает.
Базанов еще не был доктором, когда у нас на работе организовали автобусную экскурсию в Переславль-Залесский. Уже накануне я чувствовал себя неважно, болел живот, но поехал со всеми. В дороге растрясло, боли усилились, в глазах мутилось, тошнило, еле доехал.
На свежем воздухе я немного пришел в себя. Дело было весной, трава вылезла, птицы чирикали, появились первые одуванчики. Отправились осматривать какие-то достопримечательности, и здесь, у старых стен, меня прихватило как следует. Точно пуля попала в живот. Я схватился за стену и очнулся уже на земле.
Заметили, заохали, всполошились.
— Что с тобой, Алик? — подскочил Базанов.
— Живот, — сказал я.
— Что делать?
— Сходить в кусты, — посоветовал Крепышев.
Я покачал головой. Лица у женщин были кисло-сладкие, сострадающие.
— Может, пройдет.
Не проходило. Боль то ослабевала, то усиливалась. Промежутки между приступами сокращались.
— В Москву его надо везти.
Кажется, это сказал Гарышев. Точно, он.
Теперь болело постоянно. Тупо, монотонно.
— Как везти? — суетился Базанов.
Из всех экскурсантов он был мне, пожалуй, наиболее близким человеком. Во всяком случае, ни с кем другим я не расхаживал столько по институтским коридорам. Никому другому он не выкладывал столько соображений, связанных с теоретическими его изысканиями. Так что искать машину, видимо, предстояло ему. И ехать со мной тоже. А возвращаться в Москву, не посмотрев Переславля-Залесского, Базанову ох как не хотелось. Он не умел скрывать своих чувств и желаний. Точно у ребенка, огорчение было написано у него на лице. Он ценил искусство. Ему, конечно, важнее и полезнее было побывать на этой экскурсии, чем любому из нас.
— Может, не нужно? — робко возразил я.
— Здесь где-нибудь есть больница?
Я уловил огонек надежды в базановских глазах.
— А если аппендицит?
— В Москву его!
Это снова сказал не Базанов — кто-то из окружающих. Лицо Виктора мелькало уже во вторых, в третьих рядах. Он жадно оглядывался, смотрел на небо, на цветущие одуванчики, рассеянно улыбался и время от времени озабоченно поглядывал в мою сторону.
— Вы идите, — распорядился Крепышев. — Чего здесь стоять всем?
— Да, — сказал я, — не обращайте внимания.
Водитель нашего автобуса предложил Гарышеву подкинуть его к шоссе, чтобы найти машину. Гарышев залез в пустой автобус, и они уехали. Остальные отправились осматривать окрестности. Крепышев остался.
Я сидел на обломке какой-то плиты. Слабость была во всем теле. Болел живот. Подташнивало.
Потом меня вырвало, но легче не стало. Все горело внутри. Голова раскалывалась, точно кто-то ударял по темени топориком. Прицелится, взмахнет, ударит. Потом еще и еще раз.
Автобус вернулся без Гарышева.
Каждые десять минут меня рвало, покуда не вывернуло наизнанку. Помирал я. Рвать уже было нечем. Начался озноб. Крепышев снял куртку, накинул мне на плечи.
— Потерпи.
— Куда я поеду в таком виде?
— В Москву. Один здесь, что ли, останешься? Да и нам далеко передачи тебе возить, — шутил Крепышев. — Ел-то сегодня что?
— Только чай.
— Это аппендицит.
Когда на дороге показалась машина, я был уже совсем хорош. Краше в гроб кладут.
Подъехал пикап, из него вышли двое. Крепышев подошел к ним. Водитель пикапа вдруг заупрямился:
— Я бы с удовольствием. Времени нет. Слишком далеко.
— Ты посмотри на него!
Видно, на шоссе они не обо всем договорились. Гарышев не сказал, что нужно везти в Москву.
— Ты ж говорил: в больницу.
— В больницу, в больницу. В Москву. У него там жена и трое детей.
Трое детей поколебали волю водителя.
Я по-прежнему корчился на земле, накрытый крепышевской курткой. Жизнь постепенно покидала меня, а мужчины рядом продолжали спорить.
— Пять рублей, — торговался Крепышев.
— Не могу. Поймите вы…
— У тебя дети есть?
— Что?
— Хорошо, десять.
Водитель направился к машине.
— Поехали, — подмигнул Крепышев.
Меня взяли под руки и загрузили в машину. Гарышев сел рядом с шофером.
— Вместе поедем, — сказал Крепышев.
— Зачем?
— Если тащить придется.
— Ничего, сам дойдет.
Они говорили обо мне, как о неодушевленном предмете. Обсуждали технические детали.
— Давайте, — торопил водитель, — я спешу.
Крепышев устроился подле меня. Машина тронулась.
