Не нахожу, что на фотографии тринадцатилетней давности улыбающийся Френовский имеет что-либо общее с удавом. Точно так же верхом нелепости показалось бы сравнение улыбающегося великана Базанова с кроликом. Тем более — с мышонком. Уж скорее это премьеры двух сильных, независимых государств.
Худенький, стареющий Френовский был из тех любящих власть и богатство правителей, для которых дороже всего послушание безоговорочно преданных им граждан. Хозяин замкнутого, хорошо организованного в экономическом, техническом и военном отношении тоталитарного мирка с отлаженной и безупречно скрытой от посторонних глаз системой принуждения, поощрения, оповещения и связи, человек осторожный, со своей идеей и тщательно замаскированным темпераментом, Френовский мог, при необходимости, пожертвовать собой. В конце концов, он и пожертвовал. Во имя чего?
Фотография слишком маленькая, никаких других фотографий Максима Брониславовича той поры не сохранилось, а внешность сломленного, перенесшего два обширных инфаркта старика, которого время от времени я все еще встречаю в институте, говорит совсем о другом. На первый взгляд, он почти не переменился, если не считать выражения глаз: ныне я читаю в них только боль, затравленность и равнодушие.
Да, каждый из этих обменивающихся радостным рукопожатием премьеров получил свое. Можно ли сказать: по заслугам? Хотя кое-кто в институте именно так говорит теперь о Френовском, потому что удав стал безопасен.
Меня всегда (а теперь особенно) больше интересовала личность кролика (мышонка), который, несмотря на свою внушительную комплекцию (занимает добрую половину фотографии), вовсе не выглядит перекормленным, вялым и неповоротливым. Следует уточнить: если это и кролик, то какой-то особой, невиданной, гигантской породы. Он ли выбрал направление своих исследований или новоявленный бог «термодинамической химии» позвал его в назначенный час? Фанатическая уверенность в собственной правоте пришла к нему, пожалуй, несколько позже — как противодействие сомнениям окружающих и тем враждебным силам, которые поблескивающий на фотографии металлической оправой очков премьер-камикадзе направил против него. (У них, участников дружеского рукопожатия, даже очки совершенно разные. У Базанова — крупная темная пластмассовая оправа.)
Или уже тогда, на торжественном собрании лаборатории, Максим Брониславович начал наступление на Базанова? Трудно сказать, было ли связано то рукопожатие с награждением Виктора Почетной грамотой, вручением денежной премии или объявлением его победителем социалистического соревнования. Ясно, однако, что кролика поднимали, дабы потом, отпустив, разбить насмерть об острые скалы. Френовский был опытным, искушенным, масштабным политиком. Вот только развернуться ему было трудновато на чрезвычайно тесном, неудобном для больших политиков плацдарме научной лаборатории. С кем он работал? Откуда постоянное чувство неудовлетворенности? Из двадцати трех человек лишь базановские сотрудники, Рыбочкин и Верижников, вместе со своим руководителем составляли все мужское население лаборатории.
А в группе Виктора соотношение было иным. Признаться, у меня сложилось впечатление, что именно это обстоятельство привело к тому, что единственная поначалу сотрудница базановской группы вскоре стала его любовницей. Не стану называть ее имени. Как и многие другие, кто подобно мелким рыбешкам огибал этот каменный подводный массив, не терзая себя напрасным намерением перевернуть или хотя бы стронуть его с места, она практически не имела отношения к базановской судьбе.
