Верижников имел склонность, опять-таки поощряемую поначалу Базановым, многократно проверять собственные результаты. За год было сделано несколько впечатляющих опытов, целиком подтвердивших гипотезу. Каждый опыт воспроизводился, и у Базанова не возникало сомнений в том, что пора двигаться дальше. А у Верижникова сомнения оставались.
Их поджимали сроки, дергал Френовский. Они снова и снова обсуждали полученные результаты, приходили к согласию, к тому, что пора ставить новые опыты, а через неделю вновь выяснялось, что двигаться дальше нет никакой возможности. Верижников опять сомневался. И вновь упорствовал. Еще раз совещались, достигали договоренности, но все повторялось сначала. Колеса крутились на одном месте, машина буксовала, время шло. Терпение Базанова и его доброе отношение к новому сотруднику иссякали.
— Что вас теперь останавливает?
Верижников молчал.
— Я вас спрашиваю.
— Многое.
— Что именно?
— Все неясно.
— То есть как? — взрывался Базанов.
Верижников молчал.
— Вы ведь сами убедились. Десятки опытов. Воспроизводимость хорошая.
Верижников молчал.
— Так есть, по-вашему, эффект или нет?
— Кто его знает…
— Несите рабочий журнал и графики.
Приносил.
— Здесь, — тыкал Базанов пальцем, — есть эффект?
— Вроде бы.
— А здесь?
Молчал.
— Есть, — отвечал за него Базанов. — И здесь. И здесь.
Верижников молчал.
— Тогда в чем сомневаетесь?
Верижников молчал, краснел, пыжился.
— В чем?! — срывался Базанов.
— Во всем, — тихо отвечал Верижников.
— Не устраивает тема?
Верижников молчал.
— В чем дело?
Верижников молчал.
— Завтра же начинайте новый эксперимент. Записывайте условия!
Записывал.
— Вопросы есть?
Молчал.
— В ваших интересах скорее продвинуть дело.
— Какие у меня интересы? Все занимаются одним и тем же.
— Кто это все?
— Рыбочкин.
Вот оно что! Базанов объяснял, доказывал: совсем другим занимается Рыбочкин.
— Поняли?
Опускал голову.
Базанов снова объяснял, терпеливо, вразумительно:
— Вы путаете разные вещи. Действительно, и Рыбочкин, и я, все мы занимаемся в некотором роде одним и тем же. Одна группа, одна проблема. Но ведь какая! Конца-края ей нет. Материала не на один десяток диссертаций.
Верижников врезал замок в ящик своего стола. Приходил — открывал, уходил — запирал. Обедать — ящик на ключ, в уборную — тоже. Прятал записи от постороннего глаза. Сначала только записи. Потом образцы. Потом химическую посуду, приборы и реактивы, чтобы никто, кроме него, не мог с ними работать. Завел отдельное хозяйство, чего никогда раньше в группе не было.
На очередной вопрос Базанова — «Как дела?» — ответил: «Спасибо», чем окончательно вывел шефа из равновесия.
— Я спрашиваю: как дела? — взревел Базанов.
— Ничего.
— Принесите рабочий журнал.
Приносил.
— Что сделали за последние две недели?
Аккуратные записи: «Мыл посуду», «Работал на овощебазе». Дальше несколько непонятных значков. Шифр. Снова шифр. Не только постороннему — Базанову не разобрать.
— Расскажите.
— Там написано.
— Не понимаю.
— Мыл посуду.
— Вижу. Что еще?
— Лаборантки нет, приходится самому.
— У Рыбочкина тоже нет лаборантки.
— Так то у Рыбочкина.
— Чем он хуже вас?
— Он знает, зачем работает.
— А вы?
Молчание.
Это была восточная музыка без конца. Та, которая когда-то так нравилась Базанову.
— Чем еще занимались, кроме мытья посуды?
— На овощной базе работал.
— Вы что, издеваетесь?
— Нет, — тихо говорил Верижников, — отвечаю на ваш вопрос.
Вот уж кто был полной противоположностью Рыбочкину! Тот крупно работал, норовисто, с размахом, а этот — ножичком ковырял, и все в одном месте. Трудился, старался, десятки экспериментов, но без толку — в пустоту, в бездну, в песок. Его направленные, казалось бы, в одну точку усилия рассасывались куда-то, растекались, как капля по промокашке. Увязал в деталях, аккуратно расщеплял каждую своим маленьким ножичком. Одна деталь превращалась в десять других. Каждую из новых вновь расщеплял. И так без конца. Стержня в нем не было. Цели не чувствовал.
Свое хозяйство, недоверие к Рыбочкину, ювелирная работа, запирание ящика — все это ежедневно подливало масла в огонь, которым горел Базанов и, разумеется, Рыбочкин. Времени в обрез, нужно тянуть из последних сил, а тут этот тип, озабоченный тем, как разделить шкуру неубитого медведя. Мелкие стычки с Рыбочкиным, споры с руководителем о том, кому тащить газовый баллон — ему или Рыбочкину.
— Пусть женщины принесут.
Они более свободны.
— Вам не стыдно, Верижников? Женщины понесут шестидесятикилограммовый баллон?
— Они здоровее меня. Сколько я трачу сил на работу — и сколько они. Если я заболею, обо мне заботиться некому.
Раскраснеется. Глаза злые. Ох, как люто ненавидел он женщин!
— Хорошо, я сам принесу. Игорь, пошли.
— Несите.
Это был вызов.
Как-то Верижников сказал:
— Максим Брониславович считает вашу тему бесперспективной.
«Максим Брониславович», «в а ш у тему». Это было уже что-то новое.
Несколько раз Базанов заставал Верижникова в кабинете Френовского. Они наедине беседовали о чем-то. При его появлении замолкали. Раньше не придавал значения, а вот теперь вспомнил.
