– Я не могу контролировать эти видения о будущем, но кое-что могу запомнить. И лучше тогда прикинуться, что ничего не помнишь, чтобы тебя не сочли безумцем. Впрочем, кому теперь какое дело? Теперь все мы безумны. – Аполлон усмехнулся, и в его руках откуда-то материализовалась гитара.
– Нет, никаких песен, – застонал Арес. – Не то я вскрою тебе череп и съем твой мозг на завтрак! Да, это будет весьма скудное блюдо, но…
– Это история о богах, – тихо, но непреклонно сказал Аполлон. Его слова проникали в самую глубь разума. Засвечивали его, как лучи пленку.
И они начали слушать.
– Сегодня ночь истины, – прошептал Зевс. Холод забирался под его рубашку. Был бы цел дом Двенадцати, они бы сегодня собрались там, а не торчали в лесу. Впрочем, не пристало им тосковать по каким-то стенам. При желании они отстроят свой дом заново. Хоть здесь, хоть в прошлом мире. Теперь они способны на все.
Власть и предвкушение клубились в голове Зевса как дым.
– Не будем тянуть кота за хвост, – сказал он.
Все разом перестали говорить, ловя каждое его слово.
– Мы призовем Кроноса к ответу. Спросим про наше прошлое. Про то, для чего мы совершили столько ритуалов. Спросим про Сайд и про Тартар, потому что, держу пари, с этой историей тоже что-то нечисто. Если декан сможет отправить нас обратно – хорошо. Не сможет… Что ж. Ему же хуже. Нас много, и мы сильнее.
– Это ужасная идея, – мрачно заявил Аполлон, откладывая гитару.
– У меня с избытком ужасных идей. Надо же их где-то воплощать.
Двенадцать переглядывались. Казалось, внутри каждого обитал огромный двойник, надежно сдерживаемый тесными рамками благоразумия. Боги не хотели быть богами. Какая ирония!
– Приходите сегодня вечером к кабинету декана, – произнес Зевс с небрежной улыбкой. – Часам к семи. Каждый, кому моя идея не кажется безумной… Я не тороплю вас. Подумайте, хотите ли вы этого. Возможно, придется действовать наверняка. Быть беспощадными.
Был рассвет. Слабые, серо-розовые лучи весеннего солнца растворялись в густом тумане. Этот рассвет был не просто началом дня – он обличал и бросал вызов. «Больше не получится слепнуть от воспоминаний. Представлять, что ты – что-то большее, лучшее, яркое. Больше не придется скучать по дому, которого никогда не знал. По своей божественности».
Зевса бросило в жар.
Где-то на западе громыхнул гром. Ветер звучно шелестел в ветвях.
В кампус Двенадцать возвращались тихие и задумчивые. Опасность словно караулила их у каждого дерева, словно еще чуть-чуть, и произойдет роковая встреча, или катастрофа, или…
– Ты правда пойдешь к декану? – Гера взяла Зевса за руку, прерывая поток мыслей.
– Конечно. – Теперь это был единственный выход, который он видел. Да, изначально эта идея принадлежала Посейдону, а он не так уж часто генерировал хорошие идеи. И все же…
На территории университета они отстали от остальных, и Гера потянула его за рукав, приглашая в здание своего колледжа. Они прошли через коридор с мраморными колоннами и расписными арками в зал, отделанный бархатом и золотом. Здесь в конце года ставили постановки студенты театрального факультета.
– Как он это сделал? – спросил Зевс, не сводя глаз с пустой сцены. – Как изменил саму нашу суть, нашу ДНК? Я чувствую себя человеком. Мое мышление, мои желания… Черт, я просто хочу лечь в кровать, взять бургер и читать романы с всратой мягкой обложкой и нулевой смысловой нагрузкой!
Гера поднялась на сцену. Сбросила пальто и туфли, оставшись в твидовой юбке и объемном свитере.
– Разве это имеет значение? – Она протянула руки к потолку и закружилась, изящная и величественная. – Главное, что теперь мы все вспомнили. Думаешь, декан тоже все знает и помнит?
– Да, – твердо сказал он. – И мы должны дать ему понять, что нам все известно. И что мы прикончим его, если потребуется. Если мы отступим, это будет равносильно проигрышу.
– Или мы можем просто продолжать жить здесь. Такими, какие мы есть. – Глаза Геры сияли, щеки раскраснелись. – Это наша жизнь! Это странное и запутанное приключение. В жизни вообще нет выигравших или проигравших. Кто победитель – тот, кто спел в Ла Скала[52], или тот, кто не любит петь и поэтому не поет?
Жизнь и проигрыши… Он вздрогнул, вспомнив боль в груди, кровь от когтей Тифона, превозмогание… И страх. Чудовищный страх, который заставил его ненавидеть себя за слабость.
Ненавидеть любого, кто указал бы ему на нее.
Убить, если потребуется.
– Жить в страхе – не значить жить.
Наверное, в голосе Зевса было что-то, что заставило Геру перестать кружиться. Она замерла. Казалось, даже перестала дышать. Ее взгляд остановился.
– Ты боишься меня, душа моя? – поинтересовался он.
Она все еще выглядела, как неумолимо прекрасная королева, но за этой оболочкой были видны старые следы его бурь. Его ярости. Его наказаний.
«Она так и не ответила на вопрос».
– Я люблю тебя, – вдруг сказала она. – Я хочу тебя. Прямо сейчас.
