Еще вчера твоя размеренная жизнь в Центральной Европе казалась тебе естественной настолько, что ты и не помышлял ни о какой другой. Но у людей рядом с тобой оказалось другое мнение, и следом за Второй мировой в твой дом пришла новая напасть: тебя называют сумасшедшим и запирают в психиатрической лечебнице. Готов ли ты смириться с таким положением вещей?
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Сейчас модно говорить о том, что монархия была пережитком прошлого. Мол, ее время прошло и все такое. Конечно, а что еще остается? Никому ведь не охота признаваться в том, что мы ее попросту прошляпили. Едва ли не каждый второй австриец в душе монархист, а остальным просто все равно. Как правило, к последним относится всякий сброд, который и при Франце, и, тем более, при Карле влачил жалкое существование – в принципе, с приходом республики в его жизни практически ничего не изменилось, разве что появилось больше возможностей для наиболее шустрых и наглых. Ну, а поскольку ни я, ни вообще кто-либо из моей семьи не относились к подобным, то для нас отстранение императора от власти стало черным событием, хуже которого, как нам казалось, ничего не могло произойти. Однако мы ошибались – не прошло и двадцати лет, как нас опять щелкнули по носу. Я знаю об этом со слов моего отца и верю, что настанет день, когда я расскажу обо всем своему сыну. Надеюсь, ему будет до этого дело.
Меня зовут Джулиан. Я представитель древнего дворянского рода Кински. Моя фамилия не знала периодов падения, кроме, конечно, настоящего времени. То, что происходит сегодня, иначе как намеренным истреблением аристократии я назвать не могу. Особенно это стало заметным после прихода к власти шута горохового с зализанной челкой и мочалкой под носом. Последним настоящим мужчиной в правительстве Австро-Венгрии был Дольфус, после него – только подражатели. Но они старались, здесь ничего не попишешь. Мне в тот момент было всего девять лет, но я прекрасно помню, как мой отец был возмущен. Он бегал по гостиной нашего дома и, размахивая газетами с такой яростью, что от них отлетали клочки бумаги и, кружась, опускались на паркетный пол, грозил кулаками кому-то наверху. Моя матушка только делала круглые глаза и часто вздыхала. Она никогда не была сильна в политике и поэтому всецело полагалась на мнение мужа в таких вопросах.
– Сынок, – кричал отец, останавливаясь напротив меня, – запомни мои слова: сегодня мы проиграли собственную страну даже не в покер, а в банального подкидного дурака! Нет, мы еще, конечно, будем барахтаться пару лет. Может быть, пять лет от силы, но рано или поздно нам придется лечь под этого мерзавца! Все мужчины должны восстать против этого произвола. Ты готов взять в руки оружие, сын?
– Курт, ну что ты опять? – мама робко возразила. – Мы ведь договаривались не называть…
– Молчи! – отец был жестким человеком и считал собственное мнение единственно верным в семье. – Когда мужчины разговаривают о войне, женщины не имеют права голоса.
Мать снова вздохнула и покорно опустила глаза. Не могу представить, что заставило ее в свое время выйти замуж за моего отца. Не любовь – точно. Интересно, как сложилась бы моя жизнь, останься все по-прежнему? Наверное, и мне нашли бы какую-нибудь безголосую невесту, которая рожала бы от меня детей и по вечерам выслушивала бы мои стенания по поводу бесхребетности людей, сидящих в правительстве. Впрочем, все это уже не важно. Наша страна, как и предсказывал отец, продержалась еще четыре года и, по его собственному выражению, легла под нацистскую Германию. Я был слишком мал для того чтобы оценить всю масштабность произошедшей трагедии, и поэтому ранней весной тридцать восьмого с раскрытым от любопытства ртом наблюдал за торжественным въездом Гитлера в мой родной город. Да, Вена тогда еще напоминала саму себя, и большинство местных жителей не допускали и мысли о том, что вскоре она изменится до неузнаваемости. Но это было потом, а в первое время никто из нас не ощутил каких-либо существенных сдвигов в ту или иную сторону. Продукты оставались на прилавках, дети играли в те же игры, что и прежде, рабочий класс все так же выкладывался по полной для того чтобы прокормить своих отпрысков. Так что даже после трагедии, произошедшей в нашей семье, мы пребывали в уверенности, что образу жизни, к которому мы привыкли, ничего не грозит. Отец умер. Аккурат на следующий день после опубликования закона «О воссоединении» и, соответственно, переименования нашей страны в Остмарк. Тогда я не понимал, что именно поразило его так сильно, что он, схватившись за сердце, упал на свои любимые газеты, при этом опрокинув на мать чашку кофе. Вскочив, матушка сначала принялась старательно стирать салфеткой со своего платья образовавшееся пятно, и только потом взглянула на мужа, который лежал на столе и скалился в ее сторону.
