На втором этаже в кабинете с опущенными пластиковыми шторами Кустов увидел Пискина. Одетый в серый костюм, светлые туфли, загорелый, с бабочкой вместо галстука, Пискин вполне мог сойти за преуспевающего дельца, собравшегося на официальную встречу.
Первое, что поразило Николая Платоновича, это лицо генерала. При появлении Кустова оно буквально расплылось в улыбке и доброжелательности. Пискин вскочил из кресла и, расставив руки, бросился навстречу:
— Николай Платонович, дорогой, здравствуй, здравствуй, дружище!
Кустов не стал уклоняться от объятий и, отвечая на них, слегка похлопал по генеральской спине.
Признаться, он был растерян. Ожидал всего, чего угодно: и холодного, надменного кивка, и вежливого, вялого рукопожатия, и даже назидательно-командного поучительного тона. Но ничего подобного не было и близко. Пискин — сама вежливость и дружелюбие. Обнимая Кустова, подвел его к креслу и усадил.
— Ну как ты здесь, Николай Платонович? Хотя что это я! Ясное дело — несладко, точнее тяжело. Я вот привез тебе письма от семьи, много приветов и добрых слов от начальства.
Пискин устроился напротив. Под его грузным телом жалобно скрипнул диван.
На какое-то мгновение наступила неловкая пауза. Пискин, выдав весь свой запас вежливости, собирался с мыслями, чтобы перейти к следующему этапу.
Кустов тоже молчал. Будь на месте Пискина любой другой офицер, Кустов забросал бы его вопросами. Все, что происходило в стране, было настолько неясным, что порождало тревогу, хотелось больше узнать о семье. Но полковник слишком хорошо знал Пискина и, оправившись от его неожиданного приема, выжидал.
Пискин неловко поерзал на диване. Скорее всего он не знал, с чего начать. Сделав серьезный вид, он торжественно произнес:
— Я рад сообщить, Николай Платонович, мы представили тебя к государственной награде — ордену. Думаю, что если не вмешается какая-нибудь третья сила, то все будет в порядке.
Афганским властям мы сообщили о твоей информации, и они смогли не допустить вывоза ценностей из страны. Правда, нет сомнений, что Наджибулла и его кабинет долго не удержатся у власти. Мы прекращаем оказывать им помощь, и сейчас они должны рассчитывать на себя и свои резервы.
Передаю тебе благодарность руководства и за ценную информацию о подготовке нападения на ядерный центр в Кахутте. Появившаяся в печати информация и превентивные меры, предпринятые пакистанским руководством, сыграли соответствующую роль, и теперь за этот объект можно не беспокоиться.
— Как бы мои люди не погорели… — задумчиво сказал Кустов. — Я в своих сообщениях просил об этом.
— Да, да. Сделано все на высшем уровне, комар носа не подточит.
— Эммануил Алексеевич, — не выдержал Кустов, — скажите, что в стране происходит?
— Что происходит? — переспросил Пискин. — Мы считаем, что агония. Надо ждать, что скоро страна развалится полностью. Партия довела… Я всегда говорил, что надо разгонять эту хевру. А эти, тоже мне переворотчики, я имею в виду Язова, Пуго, Лукьянова, нашего Крючкова. Я бы их к стенке — и дело с концом!
— Как к стенке?! А закон? Следствие, в конце концов?!
Кустов чувствовал, что заводится, но ничего сделать с собой не мог:
— Я же хорошо помню наши партсобрания, последнюю отчетно-выборную конференцию. Вы почти всегда выступали, призывали. Помню, как часто у вас звучало: «мы — вооруженный отряд партии», «мы — структурное, боевое подразделение партии»…
Пискин неожиданно громко расхохотался и прервал полковника. Затем генерал тяжело поднялся со своего места и, обойдя стол, остановился за спиной Кустова. Положил руки ему на плечи:
— Э, дорогой Николай Платонович, хочешь жить — умей вертеться. Попробуй скажи тогда что-нибудь против партии: место потеряешь, а вместе с погонами и голова слетит.
— Но в партии же миллионы людей, которые верят в идею. Другое дело — бездарные руководители, среди которых и хапуг, и карьеристов, и просто случайных людей немало. Вы же тоже — член партии, а всех — под одну гребенку!
— А я вышел из партии. Мне с ней не по пути.
— А с какой партией нам по пути, товарищ генерал?
— Разберемся, определимся. В таком деле торопиться нельзя. Революция свершилась — это главное, и сейчас каждому надо найти свое место.
Кустов опустил голову:
— По-моему, Наполеон как-то сказал, что во времена революций появляются два типа людей: те, кто их совершает, и те, кто их использует. Не кажется вам, что наступит время и вам это кто-либо будет инкриминировать?
— Чепуха, — небрежно махнул рукой генерал, — сейчас такое время, что умные люди должны не теряться и безошибочно использовать момент.
«Да, вот он — Пискин. Нет, не зря я был о нем такого мнения, — горько думал Кустов, не поднимая головы. Николай Платонович боялся, что не сможет удержаться, вскочит на ноги, бросит в лицо приспособленцу все, что думает о нем. — Да, действительно невозможно доказать ослу, что он осел, потому что он — осел!! Посмотрим, что он дальше будет петь. Льстить и хвалить он просто так не станет. Наверняка что-то задумал, стервец, подождем», — и, крепко стиснув ладони, Кустов заставил себя слушать.
