– А как вы сможете попасть во дворец без проводника? – сказала Никетомаас. – Я знаю расположение ворот. И внутренних двориков тоже.
Миляга взвесил в уме все «за» и «против». С одной стороны, ему хотелось продолжить странствие одинокого бродяги, за спиной у которого тянулся шлейф хаоса Ликериш-стрит. Но из-за незнания внутреннего устройства дворца он может потерять время, а ведь какие-нибудь несколько минут могут решить, найдет ли он мистифа живым или мертвым. Он кивнул в знак согласия, и у ворот они разошлись: Флоккус Дадо отправился обратно к отцу Афанасию, а Миляга и Никетомаас стали подниматься к твердыне Автарха.
Единственная тема, которую поднял по дороге Миляга, была связана с Эстабруком.
– Как он там? – спросил он. – Все такой же чокнутый?
– Когда мы нашли его, он был на волосок от смерти, – сказала Никетомаас. – Его брат бросил его здесь, думая, что он мертв. Но мы отнесли его в наши палатки в Просвете и вылечили. Или, точнее, его вылечило пребывание там.
– Вы сделали все это, думая, что он – это я?
– Нам было известно, что кто-то должен появиться из Пятого Доминиона, чтобы начать Примирение снова. И конечно, мы знали, что это вот-вот должно случиться. Но мы не знали, как должен выглядеть этот человек.
– Ну, мне жаль вас разочаровывать, но вы совершаете уже вторую ошибку подряд. От меня толку вам будет не больше, чем от Эстабрука.
– Зачем же вы тогда пришли сюда? – сказала она.
Этот вопрос заслуживал серьезного ответа, если не ради того, кто его задал, то, по крайней мере, ради него самого.
– Были вопросы, на которые я хотел получить ответы, но не мог этого добиться на Земле, – сказал он. – Умер мой друг, умер очень молодым. Женщину, которую я знал, чуть не убили...
– Юдит.
– Да, Юдит.
– Мы много говорили о ней, – сказала Никетомаас. – Эстабрук был от нее просто без ума.
– А сейчас?
– Я давно с ним не разговаривала. Но знаете, он ведь пытался взять ее с собой в Изорддеррекс, когда вмешался его брат.
– Она попала сюда?
– Похоже, нет, – сказала Никетомаас. – Но Афанасий считает, что в конце концов это произойдет. Он говорит, что она также замешана во всю эту историю с Примирением.
– С чего это он взял?
– Мне кажется, тут дело в одержимости Эстабрука. Он говорил о ней так, словно она святая, а Афанасий любит святых женщин.
– Ну, знаете, мы с Юдит были в довольно близких отношениях, и могу вам поручиться – она не Дева Мария.
– Нашему полу известны и другие виды святости, – слегка обиженно парировала Никетомаас.
– Прошу прощения. Я не хотел никого обидеть. Просто Юдит всю свою жизнь терпеть не могла, когда ее водружали на пьедестал.
– Тогда, может быть, нам стоит обратить внимание не на идола, а на его поклонника. Афанасий говорит, что одержимость – это огонь для нашей крепости.
– Что это значит?
– Что мы должны сжечь стены вокруг нас, но для этого потребуется очень яркое пламя.
– Иными словами, одержимость.
– Да, это один из языков этого пламени.
– Но, собственно говоря, зачем вообще сжигать эти стены? Разве они не защищают нас?
– Потому что, если мы этого не сделаем, мы умрем в плену, целуясь с собственными отражениями, – сказала Никетомаас, и Миляга подумал о том, что фраза слишком отточена, чтобы сойти за импровизацию.
– Снова Афанасий? – спросил он.
– Нет, – сказала Никетомаас. – Так говорила моя тетя. Ее заключили в Бастион много лет назад, но здесь, внутри, – Никетомаас поднесла палец к виску, – она свободна.
– А что вы скажете насчет Автарха? – спросил Миляга, поднимая глаза на крепость.
– Что вы имеете в виду?
– Он там, наверху? Целуется со своим отражением?
– Кто знает? Может быть, он уже много лет как мертв, а государство управляется само по себе.
– Вы серьезно так считаете?
Никетомаас покачала головой.
– Нет. Скорее всего, он все-таки жив и прячется там, за своими стенами.
– Интересно, от кого?
– Кто знает? В любом случае, тот, кого он боится, вряд ли дышит тем же воздухом, что и мы с вами.
Перед тем, как они покинули усеянные обломками улицы Кеспарата Хиттахитте, расположенного между воротами Кеспарата Эвретемеков и широкими, прямыми улицами района правительственных учреждений, Никетомаас принялась рыться в развалинах какой-то мансарды в поисках средств маскировки. Она откопала ворох грязной одежды и заставила Милягу облачиться в нее, а потом отыскала нечто не менее отвратительное и для себя самой. Она объяснила, что их лица и тела должны быть скрыты, чтобы они могли свободно смешаться с толпой бедняг, которая ожидает их у ворот. Потом они снова двинулись вперед, и подъем привел их на улицы, где стояли величественные, классически строгие здания, до сих пор не опаленные факельной эстафетой, охватившей почти весь нижний Кеспарат.
– Но это ненадолго, – предрекла Никетомаас.
Когда мятежный огонь доберется до этих сооружений – Налоговых Судов и Комитетов Правосудия, – ни одна колонна не сохранит своей девственной белизны. Но пока что их окружали дома, безмолвные как мавзолеи.
