– Ты помнишь пирог из червивых сорок? – отозвался голос, подтверждая правильность милягиной догадки. – Много раз я повторял себе: принести птицу в этот дом было ужасной ошибкой. Тирвитт не съел ни кусочка – и выжил, не правда ли? Умер, впав в старческий маразм. И Роксборо, и Годольфин, и ты. Все вы жили и умерли целыми и невредимыми. Но я – я обречен был страдать здесь, раз за разом биться о стекло, не имея возможности разбиться насмерть. – Он застонал, и хотя его обвинительная речь звучала на редкость абсурдно, Миляга с трудом подавил в себе дрожь. – Конечно, я не один, – продолжал Эбилав. – Здесь со мной Эстер, Флорес. И Байам-Шоу. И сводный брат Блоксхэма. Помнишь его? Так что скучать тебе здесь не придется.
– Я не собираюсь здесь оставаться, – сказал Миляга.
– Да нет же, ты остаешься, – сказала Эстер. – Это меньшее из того, что ты обязан для нас сделать.
– Задуй свечку, – сказал Эбилав. – Избавь себя от необходимости на нас смотреть. Мы тебе выколем глаза – слепому здесь жить гораздо приятнее.
– Нет уж – дудки, – сказал Миляга, поднимая свечу повыше.
Их скользкие внутренности сверкнули в дальнем углу. То, что он принял за юбку Эстер, оказалось кровавым лоскутом кожи, частично содранным с ее талии и бедер. Сейчас она прижимала его к себе, стараясь скрыть от Миляги свой пах. Этот жест был верхом абсурда, но, возможно, за долгие годы его репутация соблазнителя была настолько раздута, что она вполне могла предположить, будто ее нагота даже в нынешнем состоянии способна вызвать у Миляги сексуальное возбуждение. Но это было еще не самое страшное зрелище. В Байам-Шоу едва можно было угадать человеческое существо, а сводный брат Блоксхэма выглядел так, словно был пожеван стаей тигров. Но несмотря на свое плачевное состояние, они были готовы к мести – уж в этом сомневаться не приходилось. По команде Эбилава они двинулись ему навстречу.
– Вы и так уже достаточно пострадали, – сказал Миляга. – Я не хочу приносить вам новые страдания. Советую вам пропустить меня.
– Пропустить – для чего? – сказал Эбилав, не переставая приближаться к Миляге. С каждым шагом его ужасные раны все отчетливее выступали из темноты. Скальп его был содран; один глаз болтался на уровне щеки. Когда он поднял руку, чтобы устремить на Милягу обвиняющий перст, ему пришлось использовать мизинец – единственный уцелевший палец на этой кисти. – Ты хочешь предпринять еще одну попытку, ведь так? Не пытайся отрицать это! Прежнее честолюбие владеет тобой!
– Вы умерли за Примирение, – сказал Миляга. – Неужели вы не хотите увидеть, как оно осуществится?
– Это было омерзительное заблуждение! – воскликнул Эбилав в ответ. – Примирению никогда не суждено состояться. Мы умерли, чтобы доказать это. Если ты предпримешь вторую попытку, за которой последует новая неудача, ты сделаешь нашу жертву бессмысленной.
– Неудачи не будет, – сказал Миляга.
– Ты прав, – сказала Эстер, отпуская свою импровизированную юбку, за которой обнажились спирали ее внутренностей. – Неудачи действительно не будет, потому что не будет и второй попытки.
Он перевел взгляд с одного изуродованного лица на другое и понял, что никакой надежды разубедить их у него нет. Не для того они ждали все эти годы, чтобы отказаться от своих намерений под влиянием словесных доводов. Они жаждали мести. Он был вынужден остановить их с помощью пневмы, как ни прискорбно было добавлять новые страдания к тем, что они уже испытывали. Он взял свечку в левую руку, чтобы освободить правую, но в этот момент кто-то обхватил его сзади, прижав руки к корпусу. Свечка выпала у него из пальцев и покатилась в направлении обвинителей. Прежде чем она успела захлебнуться в собственном воске, Эбилав поднял ее своей однопалой рукой.
– Славно сработано, Флорес, – сказал Эбилав.
Человек, обхвативший Милягу, утвердительно заурчал и потряс свою жертву, чтобы все видели, что ей некуда деться. Кожи на его руках не было, но они сжимали Милягу, словно железные обручи. Эбилав изобразил нечто похожее на улыбку, хотя на лице с лоскутами мяса вместо щек и волдырями вместо губ она смотрелась не вполне уместно.
– Ты не сопротивляешься, – сказал он, подходя к Миляге с высоко поднятой свечой. – Интересно, почему? Может быть, ты уже смирился с тем, что тебе придется к нам присоединиться, или ты полагаешь, что нас растрогает твоя готовность пойти на муки, и мы тебя отпустим? – Он оказался уже совсем рядом с Милягой. – Какой хорошенький! – Вздохнув, он многозначительно подмигнул Миляге. – Сколько женщин сходили с ума по этому лицу, – продолжал он. – А эта грудь! Как они боролись за право склонить на нее свою голову! – Он засунул свой обрубок Миляге за пазуху и разодрал на нем рубашку. – Очень бледная! И совсем безволосая! Это ведь обычно не свойственно итальянцам, разве не так?
– Главное, чтобы из нее текла кровь, – сказала Эстер. – Какое тебе дело до всего остального?
