Заметив Клема, негр, сидевший на низкой ограде рядом с воротами садика, поднялся, чтобы защитить вход. Клема это не остановило. В позе негра не было заметно угрозы, да и в садике царило полное спокойствие. Спящие не ворочались и не издавали криков. Судя по всему, им снились приятные сны. Те, кто стоял вокруг костра, разговаривали шепотом, а когда они смеялись, что случалось поминутно, с уст их срывался отнюдь не тот хриплый, отчаянный звук, к которому привык Клем, а легкий, непринужденный смех.
– Кто ты такой, парень? – спросил его негр.
– Меня зовут Клем. Я заблудился.
– Ты не похож на бездомного, парень.
– Я и не бездомный.
– Так почему же ты здесь?
– Я уже сказал: я заблудился.
Негр пожал плечами.
– Станция Ватерлоо вон там, – сказал он, махнув приблизительно в том же направлении, откуда появился Клем. – Но тебе придется долго дожидаться первого поезда. – Он перехватил взгляд Клема, устремленный в сад. – Извини, парень, сюда тебе нельзя. Если у тебя есть свой дом, отправляйся туда.
Однако Клем не двинулся с места. Взгляд его был прикован к одному из людей у костра, который стоял спиной к воротам.
– Кто этот человек, который сейчас говорит? – спросил он у часового.
Негр оглянулся.
– Это Маляр, – ответил он.
– Маляр? – переспросил Клем. – Ты, конечно, хотел сказать Миляга.
Клем не повышал голоса, но слоги этого имени, должно быть, далеко разнеслись в тихом воздухе, потому что стоило им сорваться с его губ, как человек у костра запнулся и медленно повернулся к воротам. Он выделялся темным силуэтом на фоне костра, и черты его различить было не так-то просто, но Клем знал, что не ошибся. Человек вновь повернулся к своим собеседникам и сказал какую-то фразу, которую Клем не расслышал. Потом он отошел от костра и направился к воротам.
– Миляга? Это я, Клем.
Негр отступил в сторону и открыл ворота, чтобы выпустить из сада человека, которого он назвал Маляром. Человек остановился и пристально изучал незнакомца.
– Я тебя знаю? – спросил он. В голосе его не слышалось враждебности, но не было в нем и теплоты. – Ведь я знаю тебя, верно?
– Да, ты знаешь меня, друг, – ответил Клем. – Ты знаешь меня.
Вдвоем они пошли вдоль реки, оставив за спиной спящих вокруг костра людей. Вскоре стали очевидны произошедшие в Миляге многочисленные перемены. Во-первых, конечно, он толком не знал, кто он такой, но были и другие изменения, имевшие, как почувствовал Клем, еще более глубокую природу. Речь его была простой, равно как и выражение его лица, которое было попеременно то встревоженным, то безмятежным. Что-то от того Миляги, которого знали он и Тэйлор, исчезло – возможно, навсегда. Но что-то готовилось занять пустующее место, и Клем почувствовал желание быть рядом с этим новым хрупким я, чтобы охранять его от опасностей.
– Это ты написал картины? – спросил он.
– Да, вместе с моим другом Понедельником, – сказал Миляга. – Мы работали на равных.
– Я не помню, чтобы ты когда-нибудь рисовал нечто подобное.
– Это все места, в которых я побывал, – сказал ему Миляга. – И люди, которых я знал. Они стали возвращаться ко мне, когда у меня появились краски. Но медленно, очень медленно. Еще так много у меня в голове... – Он поднес руку ко лбу, покрытому плохо зажившими ссадинами. – ...и все это сбивает меня с толку, не дает сосредоточиться. Ты зовешь меня Милягой, но у меня есть и другие имена.
– Джон Захария?
– Это одно из них. А еще внутри меня есть человек по имени Джозеф Беллами, и человек по имени Майкл Моррисон, и человек по имени Олмот, и человек по имени Сартори. Кажется, что все они – это я, Клем. Но ведь такого не бывает, а? Я спрашивал у Понедельника, и у Кэрол, и у Ирландца, и все они сказали, что у человека может быть два имени... ну, три, но никак не десять.
– Может быть, ты прожил другие жизни и теперь вспоминаешь их?
– Если это так, то я не хочу больше вспоминать. Это слишком больно. Я никак не могу сосредоточиться. Я хочу быть одним человеком с одной жизнью. Я хочу знать, где мое начало и где конец, чтобы прекратилась эта чертова карусель.
– А что в ней такого плохого? – спросил Клем, искренне недоумевая, какой вред может принести обладание множеством жизней, вместо одной.
– Потому что я боюсь, что этому никогда не наступит конец, – ответил Миляга. Он говорил спокойно и ровно, словно метафизик, достигший крутого обрыва и описывающий открывшуюся перед ним бездну тем людям, которые не смогли – или не захотели – пойти за ним следом. – Боюсь, я привязан ниточками ко всему остальному миру, – сказал он. – А это значит, что мне не выплыть. Я хочу быть этим человеком, или тем человеком, но не всеми людьми сразу. Если я – каждый из людей, то я никто и ничто.
Он остановился и повернулся к Клему, положив руки ему на плечи.
– Кто я? – спросил он. – Скажи мне. Если любишь меня, скажи мне. Кто я?
– Ты – мой друг.
