Он шагнул к ней, и хотя она изо всех сил постаралась скрыть, как неприятно ей сейчас его прикосновение, ей это не удалось.
– Юдит, – сказал он. – Клянусь, что не знаю я никакой Целестины. Когда я ухожу из дома, я думаю только о тебе...
– Я не хочу сейчас это обсуждать.
– В чем ты меня подозреваешь? – спросил он. – Клянусь, я ничего дурного не сделал. – Он приложил к груди обе руки. – Ты делаешь мне больно, Юдит. Не знаю, намеренно ли это, но ты делаешь мне больно.
– По-видимому, для тебя это новое ощущение?
– Так вот к чему все сводится? Воспитание чувств? Если я угадал, то умоляю тебя: не надо мучить меня сейчас. У нас слишком много врагов, чтобы мы дрались еще и друг с другом.
– Я не дерусь. Я не хочу драться.
– Хорошо, – сказал он, раскрывая свои объятия. – Так иди сюда.
Она не двинулась с места.
– Юдит.
– Я хочу, чтобы ты отправился к Целестине. Я обещала ей, что найду тебя, и если ты не поедешь, ты сделаешь меня лгуньей.
– Хорошо, – сказал он, – я поеду. Но я собираюсь вернуться, любовь моя, можешь быть уверена. Кто бы она ни была, как бы она ни выглядела, я хочу только тебя. – Он выдержал паузу. – И сейчас – больше чем когда бы то ни было.
Она знала, что ему хочется, чтобы она спросила, почему, и в течение целых десяти секунд хранила молчание, лишь бы не доставлять ему этого удовольствия. Но лицо его приняло такое многозначительное выражение, что любопытство пересилило.
– Почему именно сейчас? – спросила она.
– Да я вообще-то еще не собирался тебе говорить...
– Говорить мне о чем?
– У нас будет ребенок, Юдит.
Она уставилась на него в ожидании каких-то пояснений – о том, что он нашел сироту на улице, или собирается привезти ребеночка из Доминионов. Но он имел в виду совсем не это, и ее убыстрившееся сердце прекрасно об этом знало. Он имел в виду ребенка, который был зачат во время их соития.
– Это будет мой первенец, – сказал он. – Ведь и твой тоже?
Она хотела было обозвать его лжецом. Как он может знать, когда она еще не знает? Но он был абсолютно уверен в своих словах.
– Он будет пророком, – сказал он, – вот увидишь.
Она поняла, что уже увидела. Именно в эту крошечную жизнь она и проникла, когда яйцо погрузило ее сознание в глубины ее собственного тела. Вместе с просыпающимся духом зародыша она видела окруженный джунглями город, живые воды, раненого Милягу, пришедшего взять яйцо из крошечных пальцев. Не было ли это его первым пророчеством?
– Мы занимались любовью так, как в этом Доминионе не умеет никто, – сказал Миляга. – От этого и был зачат ребенок.
– Ты знал, что это случится?
– Надеялся.
– А со мной, стало быть, ты не счел нужным посоветоваться? Я для тебя – только матка, да?
– Как ты можешь такое говорить?
– Ходячая матка?
– Ты превращаешь все в какую-то нелепость.
– Так это и есть нелепость!
– Что за чепуху ты несешь? Неужели ты не понимаешь, что от нас может исходить только совершенство? – Он говорил едва ли не с религиозным пылом. – Я меняюсь, радость моя. Я открываю для себя, что значит любить и лелеять, и строить планы на будущее. Ты видишь, как ты меняешь мою жизнь?
– От великого любовника к великому отцу? Что ни день, то новый Миляга?
Он посмотрел на нее так, словно готов был ответить, но в последнюю секунду прикусил язык.
– Мы знаем, что мы значим друг для друга, – сказал он. – Так докажи мне это! Юдит, прошу тебя... – Его объятия по-прежнему ожидали ее, но она не собиралась падать ему на грудь. – Когда я вернулся, я сказал тебе, что буду совершать ошибки, и попросил тебя прощать мне их. Сейчас я снова тебя об этом прошу.
Она посмотрела в пол и медленно покачала головой.
– Уходи, – сказала она.
– Я встречусь с этой женщиной, если ты так хочешь этого, но прежде чем я уйду, я хочу, чтобы ты кое в чем мне поклялась. Я хочу, чтобы ты поклялась, что ты не попытаешься причинить вред тому, что внутри тебя.
– Ступай к черту.
– Я не ради себя прошу. И даже не ради ребенка. Я прошу об этом ради тебя самой. Если ты попытаешься сделать с собой что-нибудь из-за меня, то жизнь моя потеряет всякий смысл.
– Если ты думаешь, что я собираюсь вскрыть себе вены, то могу тебя успокоить.
– Да нет, я не об этом.
– О чем же.
– Если ты попытаешься сделать аборт, ребенок не смирится с этим. В нем живет наша цель, наша сила. Он будет драться за свою жизнь, а в процессе может отнять твою. Ты понимаешь, о чем я? – Она поежилась. – Отвечай.
– Ничего приятного я тебе сказать не могу. Отправляйся к Целестине и поговори с ней.
– А почему бы тебе не поехать со мной?
– Я сказала. Ступай. Прочь.
Она подняла взгляд. Солнечный луч осветил стену у него за спиной и резвился на ней в свое удовольствие. Но он оставался в тени. Несмотря на все его высокие цели, его сомнительная натура нисколько не изменилась: он по-прежнему был лгуном и мошенником.
– Я вернусь, – сказал он. – Я хочу вернуться.
Она не ответила.
– Если ты будешь в комнате, я буду знать, чего ты от меня ждешь.
