B. Шершеневич, как Арлекин на городской площади, выкрикивает;
Вещи мира мы принимаем только как материал для творчества. Вещи мира поэт пронизывает творческой волей своей, преображает их или создает новые миры, которые текут по указанным им орбитам.
Поистине имажинизм есть совлечение покровов с слова и тайны.
И то, что обычно мыслится как призрачное, мистическое, потустороннее – в имажинистической поэзии освещено светом единого мира, напоено «животной неизреченностью».
С особой силой выражено это в некоторых произведениях С. Есенина и А. Кусикова.
Так у С. Есенина об умершем:
Все чувства наши обострены до крайних пределов и смешаны. Одно чувство переходит в другое: возникают какие-то новые возможности восприятия, иная сфера переживаний.
Так у С. Есенина ощущение солнечного света переходит в осязание:
У А. Кусикова изощренное восприятие уходящего дня:
Или восприятие ветра:
А. Мариенгоф на слух воспринимает городскую темь:
У В. Шершеневича восприятие ландшафта на вкус:
У И. Грузинова касание света и звука, как двух родственных стихии, проникновение одной стихии в другую:
Имажинизм – поэзия космическая. Ощущение космического нудит и повелительно требует установить отношение к самой отдаленнейшей из звезд, установить отношение к самому отдаленнейшему болиду, блуждающему в небесных полях.
Космическое в некоторых произведениях С. Есенина выявляется с особой торжественностью, с торжественностью народного праздника:
Осознаю себя, как звено, соединяющее прошедшее с будущим, как зерно, прорастающее из земной почвы настоящего в небо будущего.
Мною эстетически изжит Город хамов и мещан.
Я не могу эстетически оправдать тот Город, перед которым преклоняются Верхарн, Уитмэн или Маринетти.
Я, современный поэт, одержим соблазном ока, тем соблазном ока, о котором говорил Учитель и, на исходе второго тысячелетия, Уольтер Патер.
Для моего изощренного зрения невыносима дикая смесь красок и линий современного Города.
Этот лупонар красок и линий следует подчинить воле художника и поэта.
Канаты из бурой копоти и дыма, канаты, за которые подвешены к облакам фабрики и заводы, следует рассеять колоссальными веерами цвета небесного шолка.
Но не о тишине Афинской говорю я, не о тишине древней Эллады говорю я. Античное, Христианское, Западное узко мне.
Мы, имажинисты, зачинатели новой эпохи в искусстве и жизни, мы вестники духовной революции, вестники небывалого цветения душевнодуховных сил человека, человека как цельной творческой личности.
Мы такие же вольные и великолепные, истонченные и разбойные, как деятели эпохи Возрождения Луиджи Пульчи, Пьеро Аретино, Бенвенуто Челлини.
Мы исходная точка наступающего Ренессанса.
