У него ни разу не получилось угадать, на какой цене Калвант успокоится. Всякий раз она извещала его о решении громким хлопком в ладоши и велела резать ткань.
— Четыреста рупий за сто ярдов. Последняя цена. Договорились.
— Ты меня убиваешь! — угрюмо отвечал торговец.
— А ты меня грабишь! — восклицала Калвант, запихивая малаи пура в рот. За время спора она съедала горы сладкого.
— Это меньше себестоимости. Моя семья будет голодать. Мои дети выйдут на улицу и станут просить милостыню.
— Скажешь тоже! Это ты меня ограбил! — Она уплетала большой оранжевый ладу.
Некоторые торговцы отказывались даже смотреть на Калвант и ее деньги, словно то было ниже их достоинства. Самые коварные распоряжались сворачивать рулоны, тем самым показывая, что разговор окончен.
Тогда Калвант немного уступала:
— Четыреста пятнадцать.
Торговец будто и не слышал.
— Четыреста двадцать пять.
Иногда даже этого было недостаточно.
— Посмотри на меня! — Калвант била себя кулаком в грудь. — Я тебе как мать. Разве так обращаются с матерью? Грабят ее? Обдирают как липку? Хаи! Вот сыночек! Куда катится этот мир?!
Благодаря своим воплям она по крайней мере восстанавливала зрительный контакт.
— Забирай все! — кричала она, раскрывая сумку и вытаскивая «последние» деньги. — Четыреста пятьдесят! Хочешь забрать у меня все до единой рупии? Вот, больше ничего нет. Жалкий вор! Чего тебе еще от меня надо?! На, забери и кошелек тоже! Ограбь меня! — Калвант бросала сумку на кучу монет и бумажек. — Мне раздеться? Хочешь, чтобы я отсюда голой ушла?!
Такая тирада пронимала многих. Хозяин магазина велел продавцам резать и заворачивать ткань, а Калвант вновь становилась льстивой и сговорчивой.
— Что ж, можешь рассчитывать на дальнейшее сотрудничество с нами. У брата три магазина в Лондоне, он работает с Голландией, Францией и Германией. Надеюсь, в следующий раз ты предложишь нам цены повыгодней.
Иногда актерское мастерство Калвант не приводило к желаемым результатам. Она в гневе покидала магазин, бросив напоследок: «Прекрасно! Тебе же хуже! Не можешь продать шелковое белье голому махарадже! Я сделаю заказ в другом месте».
Карам никак не мог решиться на более крупный заказ. «Лучше жить на скромный доход, чем потерять большие деньги», — говорил он себе. Забирая груз из аэропорта Хитроу, он не раз слышал байки об оптовиках, которые закупили слишком много товара и теперь не знали, что с ним делать. Недавно фрахтовый агент Карама, Том Несбит, поведал ему свежую историю банкротства. «Дунман сошел с дистанции, — зловеще проговорил он. — Да, заказ шел несколько месяцев. Там сейчас одиннадцать тысяч предметов. — Он махнул в сторону огромного склада. — Лежат мертвым грузом уже две недели. Дунман их не забирает, потому что ему нечем платить. Да и что толку выкупать товар, который потом не сможешь продать? Бедный малый!» Эти сплетни вынуждали Карама осторожничать. Он не принял во внимание, что прогоревший делец торговал вовсе не тканями, а водяными пистолетами, собачьими ошейниками, абажурами в восточном стиле и прочей дребеденью. В его крахе Карам увидел спасительное предупреждение: пожадничаешь — пеняй на себя.
Эта же осмотрительность не дала ему открыть собственную лавку. До поездки в Индию он не нашел подходящего места, а после, когда подворачивалась возможность, откладывал сделку в долгий ящик и объяснял это недостаточной видимостью магазина, слабым потоком покупателей, дороговизной ремонта, аренды и прочего. Да, он мечтал прийти в свою лавку и сказать: «Это мое. Вот чего я сумел добиться». Эдакая личная историческая достопримечательность. Затраты не оправдывали себя. Карам прекрасно понимал, что выручит больше в качестве поставщика. Работа не особо ему нравилась, он даже не знал, как ее описать. Если спрашивали, Карам пускался в пространные объяснения: «Я оптовый поставщик магазинов дамского платья». Доктор, адвокат, фармацевт или чиновник — достоинство этих профессий можно передать одним словом. Разумеется, Карам был рад трудиться на самого себя, хотя это не повлекло ожидаемых перемен. Он не обрел чувства надежности и уверенности в своих силах, а остался тем же человеком с ворохом хлопот и переживаний.
Когда Сарна вошла в спальню, Карам сидел на кровати и читал историю Великобритании викторианской эпохи. Без тюрбана его поредевшие и поседевшие волосы спадали на плечи и спину. Голым он выглядел странно, точно зверек, лишенный панциря: мягкий и уязвимый. Даже не взглянув на мужа, Сарна принялась вытаскивать шпильки из все еше густых, темных и блестящих прядей. Недавно она стала подкрашивать тронутые сединой локоны на висках и шее. Карам наблюдал, как жена разбирает высокую прическу: сперва похлопывает ладонями по волосам, а потом осторожно разделяет их пальцами. Он загнул уголок страницы, на которой остановился, и положил книгу на колени.
— Ну и… э-э… — Он прочистил горло. — Как поживает Найна?
Сарна развернулась и сощурила глаза. С чего это он спрашивает о Найне? Свой интерес к ней он проявил лишь раз: когда настоял, чтобы она посещала языковые курсы в школе Мэри Лоусон.
