Евграф Комаровский, высадив Клер из коляски, отстранил обоих и легко высвободил топор. Он поставил полено столбом и рубанул – только щепки полетели. Взял другое полено – в щепки.
Клер, Гамбс и Вольдемар вошли в павильон – Вольдемар сразу начал хлопотать, накрывать стол к завтраку, метался с кухни в зал, расставлял стулья и приборы. Гамбс, наблюдая в окно, как Комаровский рубит дрова, обратился к Клер, стоявшей подле него – сама себе не признаваясь, она тайком любовалась, восхищалась движениями, ловкостью, его могучей мужской грацией и силой, что являла себя ей в новом свете после сегодняшней ночи.
– Граф словно помолодел на двадцать лет. Смотрите, он равно владеет обеими руками – правой и левой, как он наносит удары топором, перебрасывая его, словно играючи! Я вот смотрю сейчас и думаю… те удары, что были нанесены в лицо жертвам в доме стряпчего… Вы с графом, как он сказал мне, решили, что это было мгновенное нападение. И там действительно следы от широкого лезвия… Однако топор… Я вот представил себе – стряпчий сам ночью впускает кого-то в дом, значит, этого человека он хорошо знает, не боится. А тот на него с топором. То есть он его сначала бьет в живот панчангатти, но топор-то тоже должен быть у него в руках! Его же не спрячешь под одежду, хотя плащ можно накинуть…
– Мамзель, гутен морген, варенье для вас малиновое свежее. – Перед Клер, внимательно слушавшей Гамбса, возник денщик Вольдемар с фарфоровым соусником, изъяснялся он по-немецки. – Его сиятельство мин херц приказал утром сварить – эта, как ее… пятиминутка! Мамзель, и – на минуту ваше драгоценное внимание – я стих экспромтом сочинил как верный оруженосец графа и менестрель, как Фигаро из бессмертной комедии! Правда, по-русски, но там глубинная правда жизни – как говорится, от чистого сердца! Уж послушайте про его влюбленное сиятельство и вас и постарайтесь проникнуться всем драматизмом, так сказать!
Лицо Вольдемара сияло вдохновенно, Клер из всего поняла лишь, что «он не Байрон – другой» и про «русскую душу». Может, оно и к лучшему!
Завтракали широко и вкусно. Вольдемар хвалился, что приготовил истинно английский завтрак: «кофий, чай, сливки свежайшие деревенские, ветчина, вареные яйца, калачи утренней выпечки с пылу с жару с посыльным из ближайшего трактира, малиновое варенье».
– Мадемуазель Клер, вам кофе со сливками? – Евграф Комаровский жестом фокусника забрал со стола и кофейник, и сливочник, наполняя чашку Клер обоими напитками сразу. – Как в Италии, да?
– Как в Швейцарии. – Она улыбалась. – Я все забываю, Гренни, что вы там тоже бывали, даже воевали вместе с фельдмаршалом Суворовым. Мне всегда казалось странным, что в Швейцарии можно еще и воевать, – засмеялась Клер. – С кем? Эта такая сонливая, тихая страна…
– Не то что здесь, у нас, да? – Евграф Комаровский смотрел на Клер. Тот же взгляд, что и ночью, что ласкал, молил, сиял, пламенел, обожал, восхищался…
Он хотел о чем-то спросить – она видела по его лицу. Но им помешали. Стук колес, конское ржание. К Охотничьему павильону в своем ландо пожаловала Юлия Борисовна! Она возвращалась из Ново-Огарева.
Они все вышли из павильона встречать ее.
– Доброе утро, к завтраку поспели, мадам, – обратился к ней вежливо Комаровский. – Покорнейше прошу составить нам компанию, откушать.
– Благодарю, я не голодна. – Она не смотрела на него. – В Ново-Огарево сегодня рано утром явился из Москвы чиновник опекунского совета, я послала за ним вчера нарочного, не дождавшись, когда вы, граф, соизволите написать опекунам дочери гофмейстера Кошелева. Лолита-Диана и гувернантки вместе с опекуном возвращаются в Москву. Девочка снова отправится в свой швейцарский пансион до дальнейших решений ее испанской родни. Клер… ну что же вы, моя милая, убийца и насильник, ваш оскорбитель, мертв. Дело закончено. Разве вы забыли, что мне обещали?
– Мадам, дело далеко не закончено, – ответила Клер, понимая, что Юлия напоминает ей о ее словах – что она вернется к ней, а не останется с Комаровским. – Все гораздо сложнее, чем мы предполагали.
– Я так и думала. – Юлия скользнула взглядом по ней, по Комаровскому. – Я так и знала, что вы найдете отговорку. Трогай! – велела она своему кучеру.
– Юлия Борисовна снова сердится, – констатировал управляющий Гамбс. – О майн готт, она так одинока, бедная…
За кофе и чаем стали обсуждать все недавние события – Евграф Комаровский выбирал самые осторожные слова, стараясь не ранить Клер.
