– Это он сделал, чтобы вы запомнили его таким благородным, – заметила Юлия Борисовна со вздохом, когда они уже катили по аллее, оставив Комаровского, его свиту и его карету у барского дома. – Желает, чтобы последнее слово осталось за ним. Но хоть так, надеюсь, он что-то понял… Вы его научили, Клер. Должна вам признаться – я, как никогда, восхищаюсь вами, вашим характером, вашей силой сейчас, после вашего поступка. Он абсолютно правильный, можете не сомневаться. – Юлия Борисовна сжала руку молчаливой Клер. Другой рукой она извлекла из складок пышной юбки маленькую книжку в затертом переплете – «Женщина небольшого роста и пригожая, коей смелый проницательный взгляд могли пристыдить и жандарма». Это из его любовного романа, я нашла в библиотеке книжку с его дарственной моему Посникову – вот уж не знала, что мой обер-прокурор читал подобные вещи. И что наш жандарм такое мог написать! То, что мы пишем, порой возвращается к нам самим. Вы спасли ему жизнь, но вы эту жизнь у него фактически забираете сейчас с собой. Насколько я его знаю, он от вас, конечно, не отстанет. Но вы будьте стойки, Клер! Всегда помните – вы слишком разные люди с графом Евграфом Федотовичем. Сами можете убедиться – пока он был здесь приватно, он был просто Комаровский, но потом нагрянула свита, его подчиненные, солдаты, царские приказы и… Все вернулось туда, где оно и должно быть. И так будет всегда, Клер. Я рада, что он остался жив. Раз мой обожаемый Петя Каховский не убил его на Сенатской площади при восстании, значит, графу суждено жить долго… Клер, ну а перед вами такие широкие горизонты! Вы свободны как ветер. И я теперь свободна. Заберем детей сейчас, они так по вас соскучились, поедем в Петербург, потом в Италию, опять во Флоренцию… В Париж! Станем путешествовать, будем жить. – Юлия Борисовна уже улыбалась. – В России сейчас воцарилась реакция. Аресты, суды, доносы… Но Пушкин написал еще в ссылке: «Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут»… То, что он написал, уже считается в России сейчас чуть ли не экстремизмом, и за это можно угодить за решетку. А что будет дальше? Мы с вами лишь слабые женщины, мы обе жестоко пострадали, окунувшись во всю эту неразбериху. И хватит с нас, а, Клер?
Клер по-прежнему хранила молчание. Она перелистывала книгу, что Юлия положила на сиденье.
– Я продам Иславское, – объявила Юлия Борисовна. – После того как мы узнали, что здесь творилось, я больше не желаю сюда возвращаться. Я по-новому смотрю и на другие здешние места – Усово, Успенское, Ново-Огарево, Николину Гору, Барвиху, на весь наш знаменитый на всю Россию Одинцовский уезд. И ужас, и стыд в моем сердце. То, что годами происходило в Горках, все бесчинства, пытки, истязания, смерть людей, страх, кровь, слезы, боль… Все это было рядом с нами. Темный, как злой гений этого места, хотя с ним и покончили вы с графом, однако память… Память о всех событиях – она уже неизгладима. Они – все здешние обитатели Усова, Ново-Огарева, Успенского, Николиной Горы – существовали в тени Темного. А теперь будут жить в тени его памяти. А я больше не желаю так жить. Если поразмыслить, милая Клер, нет более страшного места, чем наш Одинцовский уезд, наш парадный имперский фасад… Наш рай…
Топот копыт. Карета внезапно остановилась.
Клер и Юлия Борисовна увидели денщика Вольдемара. Он галопом нагнал их на своей толстой деревенской кляче, лупя пятками в усеянные репьями бока. Он натянул узду и выкрикнул:
– Эххх! Мамзель!
– Опять этот шут! Чего тебе надо? – Юлия выглянула из окна.
Но Вольдемар сунулся на кляче прямо к Клер.
– Иййэххх, мамзель! – повторил он с чувством, сам весь красноречивый укор. – Что ж вы делаете-то? Сначала от смерти мин херца спасли, а теперь прямо без ножа его зарезали! Он человек отчаянный, горячий… я уж пистолеты-то от греха подальше прибрал! Ох, горе-злосчастье! Я бы мог сказать вам ауфвидерзеен, мамзель. Я бы мог сказать вам гуд бай! – Вольдемар погрозил пальцем. – Я бы мог сказать вам больше – ариведерчи! Но я не скажу. Потому что русские, мамзель, мы такие… Русские не отступают и не сдаются. И вы еще плохо знаете его сиятельство, вы его совсем не знаете, мамзель! Чтобы он так просто вас, свою любовь, мог отпустить. Вот, извольте принять!
Он протянул Клер в окно кареты записку.
– Ответ мин херц сам потом с вас стребует! Лично! При следующем вашем свидании! – крикнул он и поскакал сломя голову назад.
А Клер развернула записку.
