Обозначить для себя лично и объяснить четко и ясно словами связь, которую имело то давнее венгерское происшествие и эта странная могила на заброшенном кладбище, Евграф Комаровский тоже был не способен. Если бы он сейчас начал делиться своими сомнениями с Клер, она бы ничего не поняла, и не дай бог еще сочла бы его самого суеверным.
Нет, чтобы раз и навсегда избавиться от сомнений, неясных глухих подозрений и страхов, чтобы убедиться самому –
– За дело, снимите крышку с саркофага, – приказал он своим стражникам.
Но те испуганно переглянулись и не двинулись с места, возможно, впервые не подчиняясь генеральскому приказу. А толпа крестьян уже голосила, умоляя и заклиная. Староста снова бухнулся на колени и, когда Комаровский сам один направился в склеп, буквально вцепился как клещ в его охотничьи сапоги. Евграф Комаровский очень осторожно освободился из старческой хватки, отодвинул старосту и вошел в часовню. Под его сапогами хрустели мертвые насекомые, которых на каменном полу словно еще прибавилось.
Он оглянулся – крестьяне приблизились к часовне, но внутрь никто не заходил. Только Клер и Гамбс стояли на ее пороге. Комаровский снял свой редингот, отдал его Гамбсу, засучил рукава белой рубашки и примерился – каменная крышка саркофага выглядела толстой и очень тяжелой.
Он больше не просил никого помочь ему в этом деле. Сам уперся руками в крышку и, напрягая мышцы, начал медленно двигать ее вбок.
Камень заскрежетал. Даже могучему Комаровскому это давалось с трудом, но он не отступал.
Крышка медленно сползала, открывая темную щель, что все ширилась, ширилась…
Крестьяне завыли, заскулили от ужаса. Некоторые опрометью бросились прочь с кладбища, но другие остались.
Комаровский толкнул камень изо всех сил, толстая крышка под собственным весом сдвинулась, перевесилась и встала на ребро, ударившись о стену саркофага.
Он заглянул в него и едва не отпрянул. Но справился с собой.
Внутри каменного гроба – гора мертвых червей.
Комаровский сначала подумал, что только они там и есть, а потом увидел в груде дохлых насекомых…
– О боже, – прошептала Клер, она тоже подошла к саркофагу.
Под покровом червей, словно под погребальным пологом, покоилась нетленная мумия мужчины с изуродованным ликом, облаченная в бархатный черный камзол, расшитый серебром – костюм явно немодного покроя в 1813 году.
Труп не сгнил и не рассыпался в прах, тело мумифицировалось.
Но это было еще не все.
Среди дохлых червей в ногах трупа лежала маска из бересты, похожая формой на морду оленя с прорезями для глаз. Рога маски оленя были сделаны из сухих ветвей. На ветвях извивались живые красные черви. Они выползали из глаз берестяной маски и валились в груду своих мертвых собратьев на дно саркофага.
– Тело в гробу, что и требовалось доказать, – хрипло объявил Комаровский, хотя… он ожидал увидеть обычный истлевший труп, а не эти странные пугающие мощи в камзоле среди груды червей. – Можете все сами убедиться и…
За стенами часовни послышался шум – стук колес, лошадь испуганно заржала, захрапела, раздались истошные крики:
– Прочь с дороги! Прочь!
И в часовню ворвался Пьер Хрюнов, облаченный уже не в атласный халат, а в дорожное платье, пребывающее, однако, в сильном беспорядке, словно он одевался в великой спешке. Да и сам толстяк Хрюнов был белый, как полотно, в полном смятении чувств.
– Что вы делаете, граф?! – заорал он на Комаровского. – Как вы посмели вскрыть могилу? Кто вам позволил?
– Властью, данной мне государем как командиру Корпуса внутренней стражи, в целях розыска и дознания я вправе производить подобные действия, если на то не имеется возражений ближайших родственников покойного, – отчеканил Комаровский. – Как я выяснил, таковых у Арсения Карсавина не имелось, а вы, мсье Пьер, никакой ему не родич, как сами мне в том признались.
– Прочь! Не сметь его трогать! – Хрюнов бросился к саркофагу, упал на колени. – О нет… нет… Я не дам, я не позволю… Я умру здесь, как пес, у твоей могилы, но не дам издеваться, костьми лягу…
Он погрузил свои руки в дохлых червей, обнял ноги мумии и, наклонившись, буквально приник, прижался к ним своим толстым бледным лицом, что-то шепча, словно умоляя или успокаивая мертвеца… или прося у него прощения…
Клер увиденное потрясло.
Особенно ее поразило лицо Хрюнова. Как оно изменилось! Он представлял сейчас разительный контраст с полукомичным типом – изобретателем корсетов от рукоблудства.
