Клер стремительно шла по аллее мимо каскада прудов, она была ошеломлена и встревожена происшедшим. Как он посмел, этот Гедимин… О, малиновка моя, а чему удивляться? Слухи о том, что вы с Мэри Шелли поборницы свободной любви, давно уже витают в Европе, подхваченные прессой. Но то, что внушалось вам дома с юности – философские идеи свободного выбора и равноправия полов, в реальной жизни оборачивается вот таким наглым домогательством, когда красавец-ловелас считает тебя, малиновка, вполне доступной и не стесняется в своих желаниях. Для мужчин все философские заумные споры вокруг свободной любви сводятся лишь к одному – к постели. И ты обязана помнить об этом и здесь, в России. И чего, собственно, ждать от человека, которого отец мальчиком водил в гнездо разврата, свитое соседом-помещиком? От человека, который, как и сынок Темного Хрюнов, не сказал и половины правды о тех временах, ссылаясь на свою детскую память?
–
В таком смятенном состоянии духа она просто не могла сейчас встретиться с Комаровским, поэтому замедлила шаг, обогнула павильон и… увидела его.
Евграф Комаровский, на ходу натягивая свой редингот, глядя на часы на цепочке, вылетел из павильона, перепрыгивая сразу через три ступеньки лестницы.
–
Она хотела уже выйти и окликнуть его, как вдруг со стороны дороги показались один конный стражник и телега с еще двумя, мчащаяся к павильону. В телеге сидел тот самый плешивый молодец в алой шелковой рубахе, которого Клер запомнила после происшествия с белошвейкой.
Телега остановилась перед павильоном, стражники выкинули из нее плешивца – то был Захар Сукин, – он распластался на траве подобно медузе, но был поднят графской дланью за шиворот. Евграф Комаровский грубо выругался – его планы были нарушены – и поволок за шкирку голосящего упирающегося Сукина в павильон.
Клер подождала еще немножко, затем тоже поднялась по ступенькам и вошла в настежь распахнутую дверь.
Страшный грохот! Что-то падает! Рушится на кухне! Вопль!
С кухни с фарфоровой графской походной посудой в руках выскочил как ошпаренный денщик Вольдемар, ногой толкнул дверь, захлопывая ее за собой.
– Добрый день. – Клер совсем растерялась, перешла на немецкий. – Что у вас здесь происходит? Мне надо видеть Евграфа Федоттчча, пожалуйста, доложите…
– Ни, ни, ни, мамзель, нельзя тревожить – мужские дела там, разговор не для нежных ваших ушек. – Вольдемар сгрузил посуду на стол, растопырился, как Жихарка из русской сказки, преграждая Клер путь и мягко тесня ее в конец зала к клавикордам. – Гниду лживую привезли, Сукина Захарку – доносчика. Мин херц его сейчас сам на кухне допрашивает. Правду из него выбивает.
Клер вспомнила, что они читали ночью про этого типа в жандармском рапорте.
Грохот! Вопль!
– Он его там убьет! Вольдемар, надо вмешаться!
– Ни, ни, ни! Не переживайте. Я посуду хрупкую, бокалы с кухни прибрал… мебель и посуда, разбитые при разговоре, так сказать, – Вольдемар усмехнулся. – И окно растворил, ежели мин херц его оттуда вышвырнет, то чтоб стекло сохранить! И раму он им чтоб не высадил. А убить не убьет, ему ж сведения нужны от Захарки-лгуна. Вы сядьте, подождите пока, не уходите. Лимонада малинового хотите? Нет? Ну, тогда я вам сейчас на клавикордах сыграю!
Вольдемар вспорхнул за старинные клавикорды, ударил по клавишам: Ах, мой милый Августин, все прошло, все… – Неожиданно мелодия сменилась – Вольдемар заиграл бравурно и запел громко фальцетом: I can hear the sounds of violins long before it begins[23].
– Ооо, йессс! Не волнуйтесь, мамзель, по-вашему, по-аглицки не говорю, хотя обладаю многими скрытыми талантами, кои не показываю все сразу, чтоб враги не догадались. – Он обернулся к пораженной Клер. – Это я на слух запомнил, адмирал Сенявин сию матросскую песенку привез из Англии. Когда сидят они с мин херцем за бутылкой, часто он ее запевает. И еще эту, которая старинная народная бразильская песня: «Любовь и бедность навсегда меня поймали в сети!» – Он снова сменил мелодию на клавикордах. – Я любые песни с лета запоминаю на всех языках! Адмирал Сенявин за то попугаем меня дразнит.
А на кухне громыхала гроза.
– Пуссстите меня!! Задушите! – выл Захар Сукин, из расквашенного носа которого текла кровь.
– Я тебя предупреждал, мне лгать – лучше на свет тебе не родиться. – Евграф Комаровский держал его за горло, почти на весу, так что Сукин был вынужден балансировать на цыпочках. Однако речь Комаровского звучала холодно и бесстрастно.
– Че я такого вам лгал? – сипел Захар Сукин.
