Вот она встала. Вот умывается. Свежевыжатый сок апельсина, галета из грубой муки с отрубями — весь завтрак. Звонок в акушерский центр — все ли в порядке? Да, доктор Ларсен. Краткий отчет о пациентках.
Герц ждал, внимательно, но без интереса читая книгу.
Телефон. Наконец-то.
— Алло, Герц? — Голос настойчивый, атакующий.
— Здравствуй, Стина.
Этот голос нельзя не узнать. Этим голосом она шептала: «Милый мой».
— Герц, я ОЧЕНЬ рассержена. Мне придется поехать в Дьенн, чтобы на месте разобраться в том, что ты натворил. И ты прекрасно знаешь, как мне отвратительна привычка втайне вынашивать какие-нибудь бесчеловечные планы, чтобы потом поставить людей перед свершившимся фактом и делать вид, что так оно и должно быть. Особенно, если эти затеи коснулись моей семьи!..
— Да, с моей стороны наивно надеяться, что Фальта обрадуются возвращению родственницы. Признаться, я не рассчитывал на это.
— Значит, ты в курсе, кому написала Марсель. Господи, не стоило и сомневаться… Надеюсь, хоть не под твою диктовку?
— Нет. Это ее собственное желание.
— Интересно, где она взяла денег, чтобы оплатить доставку. Только не лги, что не давал ей на карманные расходы.
— Не давал, и это правда. Ее спонсировал Аник.
Смягчить Стину упоминанием об Анике — лукавый, но верный прием. Она всего лет десять, как поняла, что вежливый молодой мужчина, привозивший розы ей к праздникам, совершенно не меняется, словно резная фигура поющего ангела на алтаре. Но в очередной раз Стина не прогнала его с порога, а пригласила в дом.
«У нас мог быть такой же сын, Герц, если бы мы остались вместе».
«Стина, ты не представляешь, как тяжко быть его отцом».
«Но, кажется, я догадываюсь, зачем ты его…»
«Ради бога, оставь догадки при себе».
— И он же следил за почтальоном?
— Не он. И не Клейн.
— Ты стал похож на старого мафиози, Герц. Этакого дона Карлеоне, отошедшего от дел, но забавляющегося на покое шахматами, где вместо фигур — живые люди. Люди, Герц! И я среди них. Надеюсь, что не в роли пешки. Но Марсель!., как ты посмел, как тебе в голову взбрело касаться ее праха?! И Людвик. Что с ним, тебе известно?
— Да, он в больнице на улице Дредейн. Сегодня его выпишут, он вполне здоров.
— Итак, ты одним махом ударил троих. Меня, Марсель и Людвика. Ну, мы-то с племянником взрослые, переживем твой сюрприз — а она? Ты можешь встать на ее место и понять, в каком безвыходном положении она оказалась?!.
— Ее положение не хуже, чем у любого из нас. Мы все каждый день ходим по краю смерти, не зная ни срока, ни часа своего конца. Она будет знать, КОГДА, и более того — знать, что это не конец, а перерыв в существовании.
— А ее документы? легализация? Как ты это намерен устроить? Ты уже обо всем позаботился, не так ли? А с кем ты связывался, Герц, чтобы сделать ей удостоверение личности? Я скажу — с кем. С продажными субъектами из службы регистрации, с теми, кто делает фальшивые бумаги. Ты погряз в криминале, Герц, это постыдно. И все равно — то, что ты изготовишь для нее, не будет настоящим. Человек получает имя и права при рождении, а ее ты можешь вписать в мир только путем преступных махинаций. Фикция — вот что это будет. Жизнь понарошку, под псевдонимом, в обход законов…
— Особый случай, Стина, требует особого подхода. Даже у юристов существуют процедуры для потерявших память, для подкидышей, круглых сирот, не знающих своей фамилии, потерянных детей. В том числе — наречение имени не родителями, а сотрудниками учреждений опеки. Просто надо умело пользоваться правилами. И не стыди меня.
То, что она ожила, — не криминал, а все связанные с этим неудобства я взял на себя.
— Я тебя знаю, Герц; когда ты хочешь что-то доказать, ты выдумаешь сотни доводов в свою защиту. И только одного ты отрицать не сможешь — того, что это
— …и закона Божьего, скажи еще.
— Да, и закона Божьего! В этом пункте Бог и природа не расходятся. Смерть — конец жизни. Согласись, что ты своим изобретением не отменил смерть…
— …но научился продлевать жизнь.
— О, разумеется! в виде материального призрака, питающегося от сети. И не только от сети, насколько мне известно. — Голос Стины посуровел. — Я знаю, что ты можешь отнимать жизнь, чтоб передать ее своим… изделиям.
Это тем более ужасно, Герц.
— Мое, как ты изволила сказать, изделие назначило тебе свидание?
— Не смей ее так называть.
— Хм. Ты смеешь, я не смею — как же нам быть? Так фантом она или человек, как ты полагаешь? Ведь ты хочешь с ней встретиться в Дьенне, верно?
— Да. Я не могу оставить ее в одиночестве.
— Значит, она — человек. Фантому ты бы не сочувствовала. Она — не изображение на экране, не восковая кукла и не голос, записанный на пленку.
