На третий день мы остановились в доме той самой молдаванки, у которой более суток стояли перед наступлением. Мать шестерых детей, трое из которых вернулись после изгнания немцев, поняв, что мы идем на восток, отозвала меня в сторону и умоляюще, со слезами на глазах, спросила:
— Ты, сынок, не бойся, я даже богу не признаюсь, не то что врагу, ответь — нам тоже уходить вслед за вами? Второй раз я неметчины не вынесу…
Я попробовал ее успокоить. Но что я мог ей сказать? Выслушав, она горестно вздохнула:
— Такое мне уже говорили в сорок первом… Не простит вас бог, если еще раз обманете…
При встрече с генералом Ф. Е. Боковым я доложил ему о разговоре с хозяйкой.
— Очень тревожится население. Думает, что отступаем. Может возникнуть паника. Что можно сделать?
— Ничего. Молчать и еще раз молчать…
— Может, сказать, что идем на отдых или на переформирование?
— Говорить нельзя — намекнуть можно.
…Передвижение большой массы войск, по-видимому, никогда не обходится без происшествий и различных, как говорится, отклонений от нормы. Боевые действия держат в напряжении армию, каждого воина. Порыв наступления захватывает всех целиком. Но теперь армия шла не к фронту. Кое-кто стал расслабляться, и уже на вторую ночь стали доносить об отставших. Командиры находили их отдыхающими на сеновалах, а то и в гостях у женщин.
Работники прокуратуры, политотдела, «Смерш» разъясняли в частях, что такое отставание равносильно дезертирству. Правда, в тот же день, к ночи или на рассвете, отставшие догоняли свои части. Но армия есть армия, и любое ослабление дисциплины, как его не оправдывай и не объясняй, могло повлечь далеко идущие последствия. Двоих или троих отставших пришлось все-таки отдать под суд. О каждом приговоре работники трибунала, прокуратуры и политотдела широко оповещали в частях. К новому месту дислокации 5-я ударная прибыла без отставших.
…Грузились в эшелоны на какой-то глухой станции в лесу медленно и долго — не хватало вагонов. Несмотря на ночное время, десятки хлеборобов осаждали станцию. Здесь встречались и председатели колхозов, и секретари райкомов партии и комсомола, и просто ходоки от крестьян. Всех интересовали трофейные лошади, которых сотнями отправляли артиллеристы и хозяйственные части. Окружив командиров частей, а чаще — старшин, они уговаривали, умоляли, сулили подарки.
— Зачем вам столько лошадей? — удивлялись они. — Оставьте нам хотя бы штучек по пять на хозяйство. Немец ведь все увел, все разграбил. Как сеять, на чем пахать? Для вас же будем растить хлеб!
Некоторые, кто половчее, привезли с собой бочки вина. До прокуратуры доходили вести, что кое-кто из хозяйственников лихо меняет лошадей на вино или сало. Проверили — сведения подтвердились. Когда доложили об этом Н. Э. Берзарину и Ф. Е. Бокову, те сперва рассмеялись, но когда увидели бочки, погруженные в вагоны, пришли в ярость. Были собраны все командиры. Генерал Берзарин приказал — вино изъять и вылить в канавы, менял судить, лошадей вернуть в части. Конечно, и командарм и член Военного совета понимали, что колхозники не по злому умыслу и не от хорошей жизни подбивали сержантов и старшин на сделки. Уж очень трудно им было начинать послевоенную жизнь, а тут сотни неоприходованных трофейных немецких и румынских лошадей… Как не польститься?! И крестьяне выкапывали из земли последние, припрятанные от фашистов запасы и сливали их в артельную бочку на лошадь для колхоза…
Положение командования армии оказалось трудным. Хотелось помочь разграбленным колхозам, но никто не имел права передавать военное имущество, даже если оно трофейное, гражданским лицам.
У меня Берзарин спросил:
— А что, если мы официально передадим трофейных лошадей колхозам? Влетит мне за это? Не передадут дело вам?
— А почему за доброе дело должно влететь? Мы как раз и хотели рекомендовать Военному совету передать по акту исполкомам тех лошадей, которые числятся сверх штата, а также выбракованных. Но передавать их надо не колхозникам и колхозам, а властям…
Берзарин тут же вызвал к себе начальника тыла генерал-майора Н. В. Серденко и приказал:
— Произведите быстренько выбраковку и учет негодных трофейных лошадей, пригласите для этого представителей нашей и гражданской ветеринарных служб и немедленно выбракованных сверхштатных лошадей передайте райисполкому по акту.
…И вот наш эшелон тронулся. До свидания, Молдавия! Оперативная группа штаба армии и прокуратура следовали вместе. Куда? На какой фронт? Только бы не в тыл.
Уже после войны в Доме культуры Кировского района Ленинграда я выступал с лекцией. После нее ко мне подошел молодой парень и спросил:
— Вам, вероятно, трудно сейчас живется?
Я удивился:
— Почему?
— Профессия у вас такая — во время войны судили, отправляли в тюрьмы, расстреливали… Это, вероятно, очень тяжело?
