Ведь она совсем одна. Никто к ней не ходит, ни друзья, ни знакомые... Дочь, и та
ее избегает...
(У Алевтины Степановны есть дочь Карина и внук Вова. Они приходят перед Новым
годом и перед Женским днем. Вове восемь лет, и он моментально убегает от бабушки
к нам. Бабушка ругает его, кричит, Карина плачет, хватает сына и пропадает на
несколько месяцев.)
-- Еще бы! -- говорит мама. -- Еще бы ее не избегать! Я как-то встретила Карину на
улице... Они много лет жили вместе, разъехались недавно... Ведь Алевтина
Степановна довела Карининого мужа, отца Вовки, до того, что он ушел от них...
Из-за нее Карина осталась одна. Чему же тут удивляться?!
Я спрашиваю:
-- А может быть, она больная? Ненормальная?
-- Не думаю, -- отвечает мама-врач. -- Это, скорее всего, въевшаяся с детства
распущенность. Вовремя не сказали "нельзя", и вот пожалуйста!
-- А знаете, что? -- как-то предложила я. -- Давайте устроим ей бойкот! Она
кричит, а мы будто ее и не слышим!
Но "бойкот" привел к тому, что Алевтина Степановна распоясалась окончательно.
То займет все четыре конфорки на целый вечер, то замочит белье в ванной, и трое
суток оно там мокнет, то вдруг вставила в телефонный провод выключатель и в
девять вечера стала отключать телефон... Папа попробовал поговорить с ней по-
хорошему -- что было!!!
Тогда я решила действовать сама.
Однажды вечером я вышла на кухню, поставила чайник, но в комнату не пошла, а
нарочно осталась ждать, когда он закипит. Сейчас, сейчас начнется!
-- Ну почему, -- немедленно завелась Алевтина Степановна, -- надо
обязательно торчать на кухне, чтобы другим повернуться было негде?! Нахалка
малолетняя!
Так. Очень хорошо. Что и требовалось доказать.
-- Сами вы нахалка! -- громко ответила я. -- И скандалистка!
-- Что??? -- взвизгнула соседка.
-- Что слышала! -- крикнула я.
-- Ах ты дрянь этакая! -- завопила Алевтина Степановна. -- Хулиганка!
-- Сама ты дрянь! -- Я тоже завопила что было сил. Пускай папа с мамой услышат,
как я их защищаю.
-- Ну погоди! Я тебе, мерзавке этакой, все уши оборву!
-- А я тебе мусор в суп насыплю! Или вообще всю посуду перебью! На кухню
прибежал папа. "Отлично! -- подумала я. -- Сейчас мы
вдвоем на нее навалимся. А если еще и мама подключится, мы точно победим!"
Но папа крепко и больно схватил меня за руку, уволок в комнату и швырнул на
диван.
-- Как тебе не стыдно?! -- шепотом крикнул он. -- Как ты можешь?! Я, помню, ужасно
обиделась. Ради них воюешь, горло надрываешь,а они...
-- Струсили, да? -- сквозь слезы проговорила я. -- Струсили? Эх вы!.. Папа с мамой
переглянулись.
-- Вот это самое ужасное, -- тихо сказала мама. -- Это хуже всего. Папа сел на
диван и положил руку мне на голову.
-- Пойми, -- сказал он неожиданно мягко. -- Пойми и запомни. Ни в коем случае
нельзя уподобляться таким, как эта... Алевтина... Нельзя становиться с ними на
одну доску. Это... -- он замялся, подбирая нужные слова, -- да это просто
гражданская гибель! Ты, как личность, можешь оказаться искалеченной на всю
жизнь! Сегодня ты поругалась с соседкой... Пусть ты права, а она нет, но ты вела
себя как хамка! А завтра ты подобным же образом отреагируешь на слова учителя?
Опять же, пусть он будет и неправ -- и такое бывает, -- но привычка к хамству
укоренится в тебе. А потом ты оборвешь подругу, оскорбишь попутчика в поезде,
устроишь базарную склоку с продавцом... И будешь думать: раз я права, значит,
мне так можно, вернее, вот только так и надо! Тебя ожидает кошмарная жизнь. Все
нормальные люди будут попросту шарахаться от тебя. Да вот, за примерами не надо
далеко ходить!..
-- Очень трудно, -- добавила мама, -- сохранить свое достоинство, когда тебя вот
так поливают грязью. Очень трудно!.. И все-таки надо оставаться порядочным
человеком, что бы ни случилось!
-- Ну ладно, -- хмуро сказала я, шмыгая носом. -- Предположим, я больше не буду...
Но с ней-то что делать? Ведь она на каждом шагу нас оскорбляет! Терпеть, что ли?
Папа вздохнул и развел руками.
-- Терпеть, невесело улыбнулся он.
-- Подожди! - возразила мама. -- Что за христианское всепрощенчество? Мы же в
конце концов не в каменном веке живем. Ведь существует же ответственность за
оскорбления! Даже, кажется, уголовная. Может быть, обратиться в суд?
А где свидетели? -- мрачно спросил папа. -- И оскорбление, и клевета уголовно
наказуемые деяния, говоря языком юристов. Но свидетелей-то нет! Придем мы в суд,
станем жаловаться, а она нам скажет: "Неправда" и все тут! И нас еще в клевете
обвинят! Ведь при посторонних она молчит...
Действительно, если к нам кто-нибудь приходит, Алевтина Степановна тише воды,
ниже травы...
Я однажды спросила у Виктории Андреевны -- это наша соседка за стеной, -- не
слышит ли она Алевтинины вопли? "Нет, -- говорит, -- шум доносится, но кто кричит
и что именно -- не разобрать. Научились строить", -- говорит...
Вот так мы и жили до тех пор, пока не настал мамин день рождения. Были гости,
пели песни, Алевтина Степановна при гостях молчала, потом два дня орала. Все,
как обычно. А через несколько дней папу вызвали в милицию.
Вернулся он оттуда, как ни странно, очень веселый.
