На рассвете открылась дверь, и я увидела того же немца и с ним немку лет сорока. Осмотрев меня с ног до головы, она предупредила: «Запомни, девка, будешь вставать в пять утра, дашь скоту корм, покормишь — будешь чистить стойла. Не вовремя накормишь — высеку. Будешь сидеть без дела — высеку. Хорошо будешь работать — три раза корм... Будешь таскать с грядок или из погреба — высеку».
...Ходила все время голодная. Однажды, это было летом, я не выдержала и стащила три или четыре морковки из тех, что фрау отпустила для свиней. Били меня отчаянно».
Вопрос следователя: И часто такое было?
Ответ: Били по всякому поводу. То лошади якобы плохо почищены, то навоз в свинарнике не убран, то корова будто бы недодоена...
Вопрос: Сколько времени это продолжалось?
Ответ: Около двух лет. Я уже дошла до того, что решила или бежать или повеситься... Но не смогла — уж больно я верила, что придут наши. Жила надеждой на вызволение. Потихоньку привыкла к немецкому говору, стала понимать, что они говорят промеж себя, но виду не подавала. Они ведь не считали меня за человека, я для них была вроде бревна или той же скотины. При мне, не стесняясь, болтали обо всем. От них и узнала о победах нашей армии и решила во что бы то ни стало дожить до этого светлого дня. Как-то случайно подслушала, пан сказал: «Русские уже в Польше, вышли за Варшаву». Фрау Карла предупредила: «Теперь они отомстят всем немцам и нам тоже... Надо убрать эту девку. Она продаст нас».
Вопрос: Когда был такой разговор?
Ответ: Дней за десять до вашего прихода. На дорогах уже появились беженцы-немцы.
Вопрос: Что же вы предприняли?
Ответ: Я решила бежать. Это можно было сделать только ночью. Но они словно догадались — стали закрывать меня на ночь на замок. Ночей пять я не спала. Под своим топчаном сделала небольшой лаз в соседний отсек к лошадям. Оттуда можно выбраться в сад через чердак... С вечера до нашего хутора доносилась орудийная стрельба, по всем дорогам отходили немцы, и в полночь я решила бежать. Вдруг слышу: гремят запоры. Подскочила к двери, глянула в щелку: пан Фридрих стоит с ружьем. Рядом с ним, с фонариком, фрау Карла. Мне стало страшно, и первые минуты я не могла сдвинуться с места... Потом опомнилась, рывком подскочила к топчану, нырнула в лаз и через конюшню выбралась на крышу и к лестнице... А лестница, может, за метр от двери в мою конуру. Глянула вниз, а они уже заходят туда. Я быстро спустилась, захлопнула дверь и задвинула засов.
Пан Фридрих громко закричал, а затем раздались выстрелы. Больно резануло в плечо, и тут я, не помня себя от боли и злости, подбежала к каменной яме — там был керосин, — схватила ведро и выплеснула на дверь. Потом схватила стоящую на крыльце горящую лампу и швырнула туда же. Карла дико завизжала. Зафыркали и заржали лошади. Я выпустила их, потом коров и свиней и, услышав не крик, а настоящий рев пана Фридриха, бросилась бежать... На рассвете нашла небольшую, заваленную хворостом яму и забилась в нее... Пришла в себя от крика: «Эй, фрау, вылезай!» Это были наши, русские, красноармейцы... Им-то первым и рассказала, что натворила ночью... Они же и сказали, чтобы шла в комендатуру. Я понимаю, что меня будут судить и должны судить. Прошу только судить меня не здесь, а отправить в родное село... Может, жива еще мама, может, и брат вернулся с войны...»
Судебно-медицинский эксперт подтвердил ранение в правое плечо дробью и сделал заключение о необходимости неотложной операции, чтобы извлечь застрявшую дробь. Он же подтвердил наличие следов систематических истязаний.
— Ваше мнение? — спросил я у прокурора дивизии.
— Честно говоря, жалко девушку, но есть ведь строгое указание о борьбе с самосудами. Случай скверный... Такого нельзя допускать.
— А не кажется ли вам, что здесь налицо самооборона? Ведь ее хозяева пришли ночью в сарай, чтобы «убрать» ее.
— Согласен, но когда она закрыла за ними дверь, ей уже ничего не угрожало... Она могла убежать без поджога.
— А погоня? У немца были лошади, он хорошо знал местность и сразу бы обнаружил ее.
Оба мы были взволнованы судьбой этой женщины, типичной для сотен тысяч советских людей, угнанных гитлеровцами в неволю и обреченных на каждодневные страдания и на постепенное уничтожение.
— Еще одну деталь надо учесть, — добавил я. — Она ведь совершила это до прихода наших частей. Нельзя же забывать и о том, что по ней стреляли и ранили ее... В общем, нет в ее действиях состава преступления. Дело прекратите, положите ее в госпиталь, подлечите и отправьте на Родину.
Только через полтора месяца, после двух операций и лечения физического и нервного истощения, женщина была отправлена на Родину.
* * *
Занималась весна сорок пятого года. Все сознавали, что это последняя военная весна, и чувствовали себя приподнято, были полны ожиданием больших перемен. Часто за ужином, когда удавалось собраться всем работникам прокуратуры, мы мечтали о завтрашнем дне. Что будет с нами, когда кончится война? Неужели вся наша такая дружная и тесная семья распадется, разъедется, не будет ежедневных встреч, бесед, общих мечтаний?
