Это была не Шарлотта М. Андерсен.
— Да, это я.
— Это дежурный. Регирингсгатан, 79. Звонок поступил полчаса назад, и мне кажется, вы должны взять и это дело.
— Что за…
— Еще один мертвец. Два пулевых отверстия в голове — в виске и справа во лбу.
Эверт Гренс быстро поднялся из-за стола и, не отрывая мобильника от уха, прошел в кабинет Хермансон.
— Что еще?
— Мужчина лет пятидесяти, спортивного сложения, с пистолетом в наплечной кобуре. Так его описали патрульные. Что еще показательно, во внутреннем кармане пиджака бумажник. Судя по всему, это казнь, расправа, которую убийца даже не пытался выдать за что-то другое. Удостоверяющие личность документы также не тро- нуты.
— Погодите-ка…
Пластиковая папка лежала все там же, на плексигласовом стуле Хермансон. Гренс пролистал, вытащил пару бумаг из середины.
— Имя?.. Хотя дайте мне угадать.
Вот они — снимки тех двоих из балканской четверки, которые до сих пор оставались живы. На тот момент, по крайней мере, когда Гренс и Хоффман беседовали на балконе.
— Душко Заравич? Или Эрмир Шала?
— Эрмир Ш… Откуда вы знаете, Гренс?
— Значит, Шала…
— Да. Патрульные нашли в бумажнике водительские права на это имя. Но как…
Гренс дал отбой, оборвав дежурного на полуслове. Нужно было сделать еще один срочный звонок.
Итак, теперь из балканской четверки жив только один, Душко Заравич.
Оказавшийся в свое время за решеткой стараниями Хоффмана.
И если это он за хорошие деньги учинил расправу над своими бывшими приятелями, если это ему удалось подкупить кого-то из коллег Гренса, чтобы получить доступ к секретной информации, то в этом случае у него имеются личные мотивы привести в исполнение угрозу в адрес Хоффмана и его семьи. Тогда этому Заравичу известно, что это не кто иной, как Пит Хоффман лишил его возможности проститься с умирающим сыном. И за это Пит Хоффман должен потерять собственных сыновей.
История становилась все более запутанной, и если до сих пор комиссар Гренс оставался на шаг позади своих противников, то теперь получил возможность их опередить. Стать из ведомого ведущим.
Именно с этой целью он выбрал один из немногих номеров в папке быстрого набора.
— Хермансон? Не спишь?
— Ну…
Она поднялась и вышла из спальни. Гренс давно научился угадывать их действия по фоновым звукам. Как Свен, — которому нужно будет позвонить после Хермансон, — заспанный, перекатывается на край кровати и осторожно шаркает из спальни, опасаясь разбудить свою Аниту. А Хермансон, которая живет одна, тяжело опускает ноги на пол и сразу говорит громко, чтобы прочистить горло.
— …я слушаю, Эверт… Ты опять ночью?
— Возьми ручку и бумагу.
Скрипнула дверца шкафа, потом Хермансон вырвала страницу из блокнота. Гренс слышал каждое ее движение и ждал, что вот-вот шаркнет по полу ножка стула.
— Отлично, Хермансон. Пиши: «Регирингсгатан, 79».
— Что-что?
— Еще один мертвец. Два выстрела в голову.
Она писала. Ручка царапала бумагу.
— Еще? Третий?
— Ты немедленно отправляешься туда. И не забудь прислать мне фотографии места преступления на мобильник, договорились? А теперь пиши дальше: «Душко Заравич». Имя пишется через «k», фамилия начинается на «Z».
Хермансон написала.
— Скоро ты поймешь, зачем мне понадобились бумаги из твоего кабинета. Душко Заравича нужно немедленно изолировать — найти и арестовать.
— Арестовать? За что?
— Включи фантазию. Засади его на семьдесят два часа, это ведь не так сложно.
— Но почему?
— Потому, что это он расправился с тремя из балканской четверки. Или же потому, что он следующий. В общем, Хермансон, мне нужно, чтобы он угодил за решетку. Он связывает нам руки.
Судя по звуку, она открыла холодильник.
— А ты, Эверт? Чем ты собираешься заняться в ближайшие часы?
— Я уезжаю.
Хермансон налила в стакан какую-то жидкость — булькающий звук.
— Уезжаешь?
— Да, в один городок в двадцати милях к югу от Стокгольма. Меня не будет в Крунуберге пару часов.
Одна сторона подушки была вышита бисером, — что-то вроде дерева с торчащими в разные стороны ветками отпечаталось на левой щеке Пита.
Он сел. На роскошном диване Гренса удалось хорошо отключиться, хоть и ненадолго. Хоффман чувствовал себя вполне выспавшимся. И где, подумать только! В квартире комиссара, который когда-то выстрелил ему в голову. Жизнь казалась такой незамысловатой в голубых глазах Луизы, но в остальных своих проявлениях становилась все причудливее.
Первый раз он набрал Зофию около трех ночи, когда Гренс ушел на балкон, но быстро опомнился и отменил вызов, пока не пошли сигналы. Второй раз — что-то около пяти, и она успела ответить, прежде чем он дал отбой. И сейчас, когда снова пошли сигналы, Пит почти физически ощутил, как в сердце освобождается место, принадлежащее только ей.
— Разбудил?
— Не знаю, может быть. Никак не получается расслабиться. Но дети спят. Как ты… где ты?
Пит был там, так это, по крайней мере, ощущалось.
— Близко.
Он с ней, лежит, прижавшись к ее теплой коже. И вместе они слушают, как ворочается в постели Хюго, тихо посапывает Расмус и ровно дышит Луиза.
