И совсем не находил он себе места, когда с часу на час должна была появиться она. С самого утра наводил он порядок в своем маленьком уголке на втором этаже мастерской, в котором после дружеских посиделок все хаотически перемещалось со своих обычных мест. Заново водворял к стенам кресла и диван. Запыхавшись, спускался вниз, к цветочницам, круглый год торгующим элитными цветами прямо у фасада Дома художников. Торопясь, покупал тот объемный букет, который нравился ей. В магазине-супермаркете выбирал бутылку добротного коньяка – вино она не любила. И ждал, прислушиваясь к шагам и звукам, доносившимся через двери из длинного коридора. Томился в медовом заливе, подсасывающем сердце, и вскидывался, почти съезжая по короткой лесенке вниз, в широкий размах мастерской, когда улавливал ее торопливые шаги. С неуправляемой поспешностью он распахивал двери. Всегда улыбчивая, с не проходящим естественным румянцем на полноватых щеках, стремительная и искренняя в своем порыве, она с неповторимой нежностью обнимала его шею и подставляла прохладную, пахнущую тонкими духами щеку. Кроме редких, обязательных слов: «здравствуй» и «как доехала» – они почти ничего друг другу не говорили, устремляясь, с легкой взаимной поддержкой, наверх, в уютную комнатку. Она, еще на ходу, чтобы оставить побольше отпущенного им времени для счастья, снимала с себя лишнее, и они погружались в небытие.
Так же быстро, почти стремительно, покидала она и мастерскую, торопясь попасть на последний автобусный рейс до небольшого городка, где она жила с мужем.
Проводив ее, он до самого позднего вечера находился в состоянии легкой эйфории, пил коньяк и наслаждался иллюзорным покоем. Любил ли он ее? Во всяком случае, той любви, которую он испытывал когда-то к своей жене – жгучей, почти неуправляемой, болезненно-ранимой, не было. Говорят, что нет любви без ревности, а у него ревность и слабой дымкой не плавала. Даже к мужу, о котором она ничего не говорила, незнакомому, далекому человеку, он ее не ревновал. Но его тело скучало по ее телу, по ее трепетному прикосновению, по мягким ласкам горячих рук, по нежному прерывистому дыханию, помнило ее всю: от маленькой родинки над левой грудью до кончиков пальцев ног. От их интимной близости, от обоюдного угара, отраженным в поволоке памяти, он как бы заряжался той неизвестной энергией, которая держала его в нужном жизненном русле и поднимала на грань творческих возможностей. Именно от встреч с нею он получал сильнейшую творческую подзарядку и почти на следующий же день начинал писать картину, да такую, которую на любую выставку предложить не зазорно, или брал глину и лепил-лепил. Его руками будто руководил кто-то, будто они сами собой выделывали то чудное ваяние, которое он не за что бы ни придумал, находясь в обычных своих творческих исканиях. И продолжался этот порыв едва ли не до того времени, когда он начинал ожидать ее очередного звонка.
Они не говорили о своих семейных узах, ничего не планировали на будущее, они были просто необходимы друг другу, как необходима, к примеру, вода цветущему растению. И он цвел, и работал творчески, и работал, как никогда. Даже коллеги удивлялись и его работоспособности, и его новаторству, и предрекали большую персональную выставку, а с нею и широкую известность. Но он не думал: ни о выставке, ни об известности – работал и работал, его будто погонял кто-то, толкал, даже подхлестывал из каких-то внутренних, неосознанных глубин. А время шло. Текла и текла жизнь. Пролетело почти полгода с того самого заветного момента, когда в один из майских дней они встретились на общей областной выставке художников. Там он выставлял несколько картин, и она, в необычно цветастом платье, стройная и фигуристая, долго топталась возле одного из его пейзажей. Разговаривая со знакомыми посетителями, он заметил ее и подошел. Несколько взаимных слов, прямых и потаенных взглядов, и неподвластная воле сила потянула их друг к другу. А еще через полчаса они оказались в его мастерской…
Особенно радовался он и истаивал в умилении, когда помогал ей раздеваться еще у дверей, подле вешалки, с мороза, когда она после долгой езды на автобусе по настывшей за холодную ночь дороге, влетала в мастерскую еще более румяная, улыбчивая, трепетная, в длинной шубе, пахнущей стылым воздухом. Так когда-то давно, в его детстве, пахло белье, выстиранное в деревянном корыте и почти весь день мороженное в стерильном воздухе, которое он в осторожной охапке заносил в дом по просьбе матери. Но ту напоминающую о детстве морозную свежесть отбивало тепло, и тонкие, не определенные, но приятные, запахи, идущие и от ее лица, которое она подставляла для поцелуя, и от ее теплых и мягких рук, прислоненных к его щекам. А после, когда он помогал ей снять с себя все лишнее, когда перед его, хотя и отуманенным, взором художника обнажались плечи, грудь, плавные изгибы тела, ног, он и вовсе сгорал от внутреннего огня и неуправляемого нетерпения…
