Я точно знала: родители приготовили для меня несколько имён. Собирались выбрать одно. Колебались долго, спорили, всё откладывали решение. Сошлись же на том, что дадут имя, как только я рожусь. Увидят меня — так сразу и поймут, как меня назвать. Первое впечатление, которое я, новорожденная, на них произведу, станет решающим, определит выбор.
В том, что я — дочь, они не сомневались. Поэтому и я не сомневаюсь, считаю себя их дочерью, а не сыном. Хотя, в чём разница меж сыновьями и дочерьми, мне пока не ясно. Но это ничего, потом узнаю.
Сейчас, покуда не родилась, я ничего не вижу, зато многое слышу и чувствую, а что-то как бы припоминаю через кровь, правда, понятно мне далеко не всё. В общих чертах у меня уже сложилась картина мира — мира вокруг моих родителей. Интересно будет сравнить, когда, наконец, увижу мир, насколько совпадает он с тем, что я о нём навоображала. Надеюсь, отличий будет не так уж много.
Я умерла во время родов. Извлекли меня на свет уже мёртвой. И то, что я увидела, выйдя из маминой утробы… Вот вопрос: увидела я это или только воображала? Мёртвые, они вообще могут видеть? Загадка. Когда встречу какого-нибудь мертвеца, надо не забыть спросить об этом.
Я как-то могу чувствовать происходящее со мной. Не знаю, что это за чувство, может быть, то самое воображение, которое сих пор заменяло мне зрение? Возможно ведь, всё наоборот: не воображение служит заменой для зрения, когда с ним что-то не так, а зрение — замена для воображения. Может быть, по-настоящему, мы, люди, должны пользоваться только воображением, через него видеть мир и друг друга, но наше воображение болеет какими-то своими болезнями, поэтому мы и пользуемся зрением — во избежание нелепостей, которые неизбежны, когда доверяешь нездоровому воображению. Впрочем, у зрения ведь тоже свои болезни, поэтому и с ним надо быть осторожным. Я, правда, так и не узнала, что оно такое — зрение? Каково это — видеть глазами?
Я могла слышать мысли окружавших меня людей, видевших мир, и через их мысли тоже как бы видеть его, точнее, воссоздавать его, с помощью воображения, по тем следам, которыми наследил мир внутри зрячих.
Меня отнесли сквозь холод, обвитый шипящим ветром, вдоль волокон которого летели мелкие кусочки воды. Над головой человека, что держал меня, пронесло ветром скомканную птицу. Я успела послать ей своё приветствие, но птица не ответила. Она всё-таки была живой и, похоже, считала ниже своего достоинства разговаривать с мертвецами.
Внутри моей мамы, в её сердцевине, стояла сейчас пустота, и что, если эта птица летела к ней, чтобы поселиться там вместо меня? Не знаю, устраивают ли птицы гнёзда себе в материнских утробах, после того как матери рожают детей и место освобождается, но мне кажется, такое вполне возможно.
Место, куда меня принесли из роддома, называлось моргом. Я примерно знала, что это. Морг — это посольство страны мёртвых в стране живых. Само слово «морг» означает моргнувшие и уже не выморгнувшие глаза, навсегда скрытые за сомкнутыми веками.
Человек, который нёс меня, думал было — я слышала его мысли, не слишком отчётливые, но различимые — отнести меня на помойку и бросить в мусорный бак, но передумал и принёс в морг, благо тот был недалеко от роддома.
В морге лежал на столе пожилой труп одинокого никому не нужного человека, таких называют «бомжи». Бомж. Как же это красиво звучит! Как бы удар колокола — бом! — и следом такой звук вжикнувшего механизма — ж-ж-ж!
Бом-ж-ж-ж!
Я приветствовала труп бомжа, но тот не ответил. Мне стало даже обидно. Ладно, птица не отвечала мне, она живая и поэтому вправе игнорировать мёртвых, но этот что?! Тоже ведь мёртв, как и я.
Впрочем, обида тут же ушла. Было интересно: что сейчас произойдёт? Наверное, что-то неожиданное, что-то чрезвычайно важное.
О, так и есть! Творилось нечто чудесное.
Бомж был раскрыт, в его чреве поселилась пустота на месте удалённых внутренностей. В эту утробную пустоту меня и положили, так что пустоте пришлось потесниться. Створки вскрытого живота сомкнулись надо мной, их края скрепила нить, и я стала кладом, спрятанным в утробе мёртвого бомжа. Так неожиданно и здорово! Как говорила моя мама в моменты особенного восторга: что за прелесть!
Вселившись в труп бомжа, я тут же узнала, как его зовут: Георгий Леонидович Двигун. Откуда узнала, я и сама не поняла, он ведь молчал, ещё не заговорил со мной. Наверное, так оно всегда и происходит, когда мёртвых младенцев прячут внутри мёртвых старцев, — знания из большого трупа сами лезут в маленький труп. Знания — это ведь такие назойливые существа, которым всегда хочется распространяться, перескакивать с одного носителя на другой, вот они и пролезают в малейшие щели, просачиваются сквозь поры, везде находят лазейки.
