Он виновато усмехнулся и прижался к ее щеке.
— Вот так бы и стоял, вот так бы и шел с тобою рядом через всю жизнь.
— И я… — шептала счастливая девушка.
— Да вот сейчас надо проскочить на чердак… — вдруг совсем другим тоном сказал он. — Будешь на погребне. А в случае чего — я вниз… Не сердись, Орися!..
Через полчаса они вернулись в светлицу. Мать неторопливо ела кулеш.
— Может, и ты бы перекусил?.. — спросила она Орисиного товарища. — Или немецкий харч вкуснее? — пошутила старая, скривив губы.
— Мама! — дочь бросила на нее сердитый взгляд.
— Да он не станет обижаться…
— Конечно! Доброй ночи вам!
— Проводи в сени. А то еще за деревянное корыто зацепится, — сказала мать и кинула в рот крошки хлеба, тщательно сметенные со стола.
— А почему корыто стоит? Оно же висело в сенях?
Мать засмеялась и промолчала. Это была ее конспирация, на случай, если забредет в сени непрошеный гость. От матери ведь не скроешь. Мать чувствовала, что Орисю и Василия волновали не только важные государственные дела. Она видела, что дочь влюбилась в Василия. А сейчас не время, ой не время про любовь думать.
В сенях было темно. Василий остановился, задержав руку девушки.
— Орися! Ты придешь хоть на часок на вечеринку, о которой говорил Майер?..
— Ни за что!
— Правильно. Лучше тебе не приходить.
Он хотел обнять ее, но она отстранилась.
— Иди, Василек, отдыхай…
Он не ответил. Да, трудно ему жить двойной жизнью и с таким напряжением. На щеках он чувствовал теплые девичьи руки.
— Иди, милый! — шептала Орися, открывая дверь. — Ты не сердишься?
И услыхала грустное и тихое: «Нет…»
Гауптман Харих и служащие комендатуры проводили Тиссена только под вечер следующего дня и облегченно вздохнули. Хотя оберст по профессии был инженером и приезжал по делам строительства оборонительных рубежей, он нагнал страху на немного флегматичного коменданта и его подчиненных. Гауптман Харих решил навести железную дисциплину в комендатуре. О банкете, который собирался устроить лейтенант Майер и его друзья, в эти дни нельзя было и заикнуться. Харих разогнал всех офицеров и солдат на оборонные объекты, где они обязаны были дневать и ночевать. Начальство требовало усиленной работы. Лагерей военнопленных, откуда можно было бы черпать рабочую силу, поблизости не было, а превращать местность в «неприступную крепость» надо.
— Вы понимаете, Гохберг? — делился своими заботами с переводчиком Харих. — Известно, что украинский народ трудолюбивый. А работать на рубежах не хочет. Расстреливать каждого десятого, как советовал оберст? Не выйдет. Пленных русских солдат отправили в тыл, да они и ни к чему — похожи на мертвецов. Вся надежда на своих солдат и саперов. А мне звонят, требуют, угрожают… Будто я факир: взмахну палочкой — и Белгородско-Харьковский плацдарм уже «крепость»! Вот вызывают на кустовое совещание.
— Сочувствую, — усмехнулся Роберт. Он предупредительно вытащил из кармана три почтовых открытки и положил их на стол перед Харихом.
— О! — отвлекся тот от рубежей, забыв о крепости и начальстве, которое вызывало его на завтра. — Чудесно! Ворскла. А это? — читал капитан по складам: — Запорожский хутор… Село… Прелестные виды. Где вы их взяли?
— У своей любовницы. В альбоме. Ворскла — это их воспетая в песнях речка. Город, куда вас вызывают, тоже на Ворскле, — говорил Роберт.
— Прелестно! — смягчился гауптман. — Да, прошу вас: я совсем замерз. Позаботьтесь, чтобы протопили мою комнату. Омелько это может сделать.
— Есть! — ответил Роберт, вытянувшись перед комендантом.
— Майера я отослал, а теперь хоть самому готовь сведения, — не то спросил, не то приказал комендант, поглядывая на переводчика и потирая руки.
«Что это? Проверка?.. Так я и брошусь к твоим бумагам! Жди! А может, ему просто лень сидеть над отчетами?..» — напрягал свою мысль Василий.
Переступив с ноги на ногу, он опросил:
— Можно идти?
— Идите.
Роберт направился к полицаю Омельке. Тот был дома, хлопотал по хозяйству.
— Почему в шинели? Весна на дворе! — поздоровавшись, спросил Роберт.
— Весна! Какая там у мужика весна! Вот руки чуть не закоченели, — пожаловался Омелько. — Погреться бы, так дома и капли нет.
— У меня немного есть! — ударил по карману Роберт.
— Спиртик? — у Омельки даже глаза расширились, и он почесал кончик носа. — Он у меня с утра чешется, чует, чует близко чарку. Прошу, будьте гостем… Жены сейчас нет. Но сало, яйца и лук найдутся, все первейшая закуска! Надо уметь жить при любой власти…
Омелько засуетился в хате. Под припечком он достал из черной формы для хлеба яйца, затем побежал в сени и вернулся с большим куском сала и с луковицами.
— Чего бы еще?
— Да ничего больше не надо.
— Чистый? — допытывался Омелько, поглядывая на бутылку.
— Наичистейший, девяносто шесть градусов.
— Я привык не смешивать с водой, а то спирт сразу становится теплым. Лучше запить потом. О!.. Да вы изрядно, — говорил Омелько, а сам смотрел жадными глазами и шмыгал носом.
— Пейте на здоровье…
— А вы?..
