Орися успокоилась, хотя плечи ее, склоненные над подоконникам, время, от времени вздрагивали.
А девушки невесело пели, собираясь расходиться по домам.
Жалость тяжкой тучей сдавила мое сердце. Я подошел к девушке. «Успокойся, Орися…» А что я мог сказать еще? Что сочувствую ее горю, что знаю, как тяжело тем ребятам, которые не знают отцовской ласки. Ничего этого я не мог сказать гордой молодой женщине.
Протяжно закончили дивчата стародавнюю песню. Сейчас она прозвучала словно гимн доблестному и славному герою-разведчику и старой матери с большим и щедрым сердцем, сердцем своего народа…
Ночью я долго не мог уснуть и выкурил целую горсть табаку.
Утром, как и обещали, девушки пришли в школу за свежими газетами, доставленными из тыла. Среди них была и Орися.
Вскоре в конце улицы, которая вела к школе, появилась толпа людей. Как водится, впереди бежала любопытная ко всему босоногая команда. Ребята озорно оглядывались на следовавших за ними военных и генерала в распахнутом плаще, в посеревших, запыленных сапогах. Генерал обнял за плечо беловолосого паренька с глазами такими же ясными, как у него самого.
— Смирно! — вдруг прозвучала команда.
Старший лейтенант, с которым я прибыл еще вчера, прижимая противогаз к бедру, побежал навстречу. Поднеся руку к козырьку, он застыл.
— Товарищ генерал! Личный состав штаба соединения…
— Вольно, — тихо сказал генерал, не дослушав до конца доклад дежурного.
— Вольн-но!
Один из штабных офицеров подошел к командующему и подал ему толстую тетрадь.
— Только что доставлена. В бою погиб командир 19-й танковой немецкой дивизии генерал-лейтенант Шмидт. Вот его дневник… Он пишет, что немцы не предвидели и четвертой доли того, с чем им пришлось встретиться. Каждый кустик, каждый колхоз, все рощи и высоты были превращены большевиками в опорные пункты, трудно было представить то упорство, с каким русские защищали каждый окоп, каждую траншею… О Шмидте нам передавал разведчик Василий вместе со своей подругой Орисей Сегедой…
— А где же она? Дивчата, где ваша Орися? — спросил генерал у девушек.
— Вон она спряталась за спину Гали! — сказал кто-то.
Генерал усмехнулся.
— А которая из них Галя?
— Вон та, что с косами до пояса…
Словно по уговору девушки расступились. Орися смотрела на генерала смущенным взглядом, пыталась что-то сказать. А он уже пожимал ее руку.
— Спасибо тебе, Ариша! — мягко сказал генерал. — Мы тебя не забудем. Но нам пора в дорогу, впереди Киев, Львов, бои за Берлин и наша победа!
И мне хотелось выкрикнуть в ту минуту: «Впереди победа! Мы пронесем с честью наши знамена!»
А через три месяца наш фронт, который теперь назывался Первым Украинским фронтом, в канун годовщины Великой Октябрьской революции освободил мой родной Киев. Танковая рота, которой я командовал, получила задание выйти на Брест-Литовское шоссе и перерезать путь отступления немцев на запад. Родная улица! Я пришел к тебе!
Бой с немецкими танками и артиллеристами был горячий, жестокий. Осколок вражеского снаряда впился мне в грудь, пробил легкие, а другой зацепил предплечье. Когда немцы прекратили сопротивление, а остатки разбитых частей бросились по растоптанным проселочным дорогам подальше от Киева, меня отправили в госпиталь.
Я страдал не столько от ран, причиненных осколками, сколько от того, что увидел вместо дома, в котором когда-то жил. Я попросил санитара, сопровождавшего меня, остановить машину. Две искалеченные, выщербленные высокие стены стояли, точно привидения, в сизом тумане над кучами битого щебня и глины. Бабусю, которая подошла к нам, я узнал сразу: в те солнечные дни, когда цвели каштаны и не было войны, она всегда продавала цветы возле заводского клуба. А сейчас, согнутая, почерневшая, она, словно страшную сказку, поведала, как среди этого щебня нашли трупы моих родителей. И у меня не стало ни отца, ни родимой. Была лишь родная улица, по которой проходили, лязгая гусеницами, наши танки и самоходки, по которой скромно и тихо тарахтели возы наших «славян»-обозников, что следовали туда же на запад, на Львов, на Брест, на Варшаву, на Прагу, на Будапешт, на Вену, на самый Берлин — освобождать земли от гитлеровской нечисти.
А уже к вечеру я лежал на жесткой кровати в наспех оборудованном госпитале и слушал, как барабанит холодный осенний дождь в затемненные синей бумагой окна. Я слышал торжественный голос диктора, который доносился из репродуктора в другой комнате. А потом гремели залпы. Москва салютовала войскам генерала Ватутина, которые вернули Родине Киев. «И пронесем знамя до Киева», — вспоминал я слова генерала, сказанные нам в слобожанском селе, возле школы, августовским солнечным утром. «И впереди победа!»
Еще одно волновало меня до глубины души.
— Сестра! — позвал я, слегка приподняв голову. — Возьмите бумагу, чернила и подойдите ко мне!..
