– Когда воинства Ирана и Турана сошлись и встали в полном вооружении друг напротив друга у подножия горы Хамаран, среди иранцев сыскался неведомый воин, который каждый день убивал в поединке одного из самых могучих туранцев. На третий день они, желая выяснить, кто этот неизвестный, выставили против него хитрого Шенгиля. Шенгиль бросил неведомому воину вызов, тот его принял. Оба войска в сверкающих на солнце доспехах затаив дыхание смотрели, как богатыри устремились навстречу друг другу и сшиблись с такой силой, что броня высекла искры, опалившие коней. Бой шел долго. Туранец стрелял из лука, иранец ловко орудовал мечом и искусно направлял своего скакуна; в конце концов таинственному воину удалось схватить коня Шенгиля за хвост и сбросить противника на землю. Тот пустился бежать, но иранец догнал его и обхватил сзади за шею. Признав свое поражение, Шенгиль, которого мучило любопытство, спросил: «Кто ты?» – «Для тебя мое имя – Смерть», – ответил таинственный воин. Кто это был?
– Легендарный Рустам, – по-детски радостно ответил Келебек.
Я поцеловал его в шею и сказал:
– Все мы предали мастера Османа. И теперь, прежде чем он покарает нас за это, должны найти Зейтина, истребить заведшуюся среди нас заразу и прийти к согласию, чтобы дать отпор извечным врагам нашего искусства и тем, кто всех нас хочет отдать в руки палачей. А может быть, добравшись до заброшенного текке, где скрывается Зейтин, мы поймем, что безжалостный убийца вовсе не один из нас.
Бедняга Келебек помалкивал. Каким бы одаренным и самоуверенным он ни был, каких бы сильных покровителей ни имел, Келебек, как и всякий художник, презирающий своих собратьев и все же ищущий их общества, на самом деле ужасно боялся остаться в этом мире в полном одиночестве или попасть в ад.
Мы вышли из дома и отправились в Фенеркапы. Луны не было, но небо мерцало каким-то странным, зеленовато-желтым светом, из-за которого привычный силуэт ночного Стамбула – кипарисы, купола, каменные стены, деревянные дома, прогалины пожарищ – казался чужим, словно очертания вражеской крепости. Поднявшись по склону холма, мы увидели, что вдалеке, где-то за мечетью Бейазыт, полыхает пожар.
По пути в кромешной темноте мы поравнялись с запряженной быком полупустой телегой, которая направлялась, подобно нам, в сторону городских стен. Заплатив вознице два акче, мы устроились между мешками с мукой. Кара усаживался осторожно, чтобы не помять рисунки. Я прилег на мешки и стал смотреть на низкие облака, освещенные отблесками пожара. Потом по моему шлему застучали первые капли дождя.
Квартал, до которого мы добрались уже за полночь, казался покинутым. Пытаясь отыскать заброшенное текке, мы перебудили всех окрестных собак. В некоторых домах, услышав шум, зажгли свет, мы стучались, чтобы спросить дорогу, но открыли нам только в четвертом доме. Дядюшка в тюбетейке и с лампой в руке, глядя на нас, словно на привидения, и не высовывая носа под усиливающийся дождь, объяснил, как добраться до текке, и с удовольствием прибавил, что там нас поджидают джинны, ифриты и прочие злые духи.
В саду текке пахло прелой листвой. От кипарисов, безмятежных и под дождем, веяло покоем. Подойдя к деревянной стене и приникнув к щели между ставнями, закрывавшими маленькое окошко, я увидел жутковатую тень человека, который совершал намаз – или делал вид, что совершает.
Что было правильнее: сразу встать с колен и открыть дверь или сначала закончить намаз, заставив пришедших ждать под дождем? Сообразив, что за мной наблюдают, я все-таки дочитал молитву, хотя сосредоточиться на ней уже не мог. Когда я открыл дверь и увидел наших: Келебека, Лейлека, Кара, из моего горла вырвался радостный крик. Я взволнованно обнял Келебека.
– Ох, какие беды, какие ужасные беды обрушились на нас! – простонал я, уткнувшись в его плечо. – Чего от нас хотят? За что убивают?
Во всех до единого художниках, которых я видел в жизни, время от времени просыпался страх оторваться от стада. Вот и мои ночные гости боялись отойти друг от друга хоть на шаг даже здесь, в текке.
– Не бойтесь! – попытался я их успокоить. – Здесь нас не найдут!
– Нам страшно оттого, что человек, которого следует бояться, может быть среди нас, – сказал Кара.
– При мысли об этом и мне становится страшно, – ответил я. – До меня ведь тоже дошли слухи… – Я имел в виду слухи, распространяемые кем-то из людей начальника дворцовой стражи: якобы убийца Зарифа и Эниште – один из нас, из тех, кто работал над книгой, которую давно уже нельзя было назвать тайной.
Кара спросил, сколько рисунков я сделал для книги Эниште.
– Сначала я нарисовал шайтана. Точно таких же подземных духов часто рисовали в былые времена в мастерских Ак-Коюнлу. Меддах был одних со мной взглядов, поэтому я набросал для него двух дервишей. Потом я предложил Эниште поместить их в книгу. Мне удалось убедить его, что в державе Османов есть место и дервишам.
– И это все? – спросил Кара.
