Мы, то есть я и дети, были счастливы, а вот Кара – нет. Не получилось у него. Проще всего это было бы объяснить тем, что из-за раны мой милый муж стал, как говорили некоторые, калекой. Правое плечо у него было ниже левого, а шея странно искривлена. Жизни это никак не осложняло, но выглядело некрасиво. Впрочем, мне случалось слышать, как женщины, видевшие моего мужа издалека, называли его привлекательным. Иногда до моих ушей доходили рассуждения о том, что такой женщине, как я, нужен только муж, на которого она могла бы смотреть свысока, так что увечье Кара, с одной стороны, конечно, несчастье, а с другой – тайная причина нашего семейного счастья.
Должно быть, в этой сплетне, как и во всякой другой, была некоторая доля истины. Но порой мне хотелось большего. Иногда я с грустью думала о том, что никогда не смогу проехать по улицам Стамбула на великолепном скакуне, гордо выпрямившись в седле, окруженная толпой слуг и рабынь, как я того заслуживала, по словам Эстер, и тогда наша жизнь казалась мне неполноценной и бедной; бывало, я жалела, что мой муж не из тех отважных мужчин, которые всегда держат голову высоко и смотрят на мир победителями.
Как бы то ни было, Кара навсегда остался печальным. Поскольку я видела, что искалеченное плечо здесь ни при чем (или почти ни при чем), оставалось поверить, что в моего мужа вселился джинн печали, который не оставлял его даже в самые счастливые мгновения любовных ласк. Чтобы успокоить этого джинна, Кара, бывало, пил вино или подолгу рассматривал рисунки в книгах, а иногда прибивался к художникам и вместе с ними ухлестывал за красивыми мальчиками. Да, он проводил немало времени с художниками, каллиграфами и поэтами, развлекаясь словесными играми, двусмысленными намеками и непристойными остротами, но порой забывал все на свете и целиком отдавался службе: ему удалось поступить письмоводителем к Эгри Сулейману-паше, одно время он исполнял те же обязанности в диване.
Через четыре года умер наш султан. Его преемника, султана Мехмеда, нисколько не занимала книжная миниатюра. С тех пор Кара, прежде поклонявшийся искусству рисунка открыто и напоказ, стал таить свои пристрастия. Иногда, раскрыв книгу, принадлежавшую моему отцу, он подолгу смотрел на рисунок, сделанный в Герате при сыне Тимура, да-да, на ту самую сцену: Ширин влюбляется в Хосрова, увидев его изображение; и по его печальным глазам понятно было, что он видит в этом рисунке не веселую игру таланта, которую еще способны оценить обитатели дворца, а милую тайну, от коей осталось одно лишь воспоминание.
На третий день после восшествия на трон нового султана король Англии прислал ему в подарок удивительные часы с музыкальным механизмом. С корабля эти огромные часы сгрузили в виде отдельных частей, шестерней, картин и фигур, и потом еще несколько недель мастера, прибывшие из Англии на том же корабле, собирали их во внутреннем саду дворца, на склоне, выходящем к Золотому Рогу. В день, когда часы заработали, на холмах вдоль залива собралось множество людей, пришедших пешком и приплывших на лодках; все они с изумлением и восхищением наблюдали, как под громкую устрашающую музыку движутся по кругу фигуры высотой с человека, как они совершают изящные, удивительно осмысленные движения, словно сотворены не рабами Всевышнего, а самим Аллахом. Каждый час раздавался громкий звон, похожий на колокольный, который разносился по всему Стамбулу.
Сначала Кара, а потом и Эстер рассказали мне, что эти часы, вызвавшие восторг у стамбульского простонародья, пробудили вполне оправданную тревогу в душах святош и самого султана, ведь они служили доказательством могущества неверных. Через несколько лет, когда об этом стали поговаривать особенного громко, наш следующий повелитель, султан Ахмед, по воле Аллаха однажды проснулся посреди ночи, схватил булаву, вышел из гарема во внутренний сад и разбил часы вместе с фигурами на мелкие кусочки. Рассказывали, что султан увидел во сне светозарный и благословенный лик Пророка и посланник Всевышнего предупредил его, что если повелитель державы Османов позволит своим подданным восхищаться рисунками, а уж тем более подобиями человека, бросающими вызов Творцу, то тем самым нарушит волю Аллаха. Услышав это, султан, еще не до конца проснувшись, сразу схватился за булаву. Примерно так же это событие было описано, со слов султана, в книге «Суть истории», за которую каллиграфы получили немало мешочков золота. Художников же к работе над книгой султан распорядился не привлекать.
