— Ну и хват ты, Фил! — восхитился Димчик. — Не успел приехать, а уже девицу-красавицу закадрил, в ресторан ведешь. Или ты ее с собою привез? Оттуда, из Легиона? Небось отбил в жарком сражении у черномазых шаманов-вудуистов?
— Из какого Легиона? — изумился Филипп.
— Из иностранного. Сам же говорил отъезжая, мол, драпаю за кордон, Димчик, потому как дело мое швах.
— Ха, — сказал Филипп, — а ведь ты купился, братец!…
Удостоверившись, что Филипп больше не путается в шейном платке, Димчик с таинственным видом исчез. Судя по тому, что он предварительно тщательно выбрился, умастил головушку смертоносным для тараканов муссом и щедро облился Филипповым “Богартом”, его ждала милашка Ксения.
Коротая день до вечера, Филипп включил телевизор. По центральным каналам шли сериалы, а по большинству губернских — новости. Он выбрал новости, отдав предпочтение программе, где ведущая посмазливее. Растянулся на кровати и приготовился войти в курс местных последних известий. Известия в основном вращались вокруг убийства депутата. Было показано место трагедии, обугленный лимузин, выбитые окна охранного предприятия “Булат”. Следователь с затемненным лицом и измененным голосом демонстрировал дрянные фотографии подозреваемых. По фотографиям их не опознала бы, верно, и родимая матушка. Разыскивались Петр Меньшиков, двадцати шести лет и метра пятидесяти шести росту, беглый водитель Аскерова, и Сергей Данилович Криводолов, шестидесяти одного года, тех же ста пятидесяти шести сантиметров, бывший сотрудник ФСБ. Удивительно, но Филиппу оба человека показались знакомыми. Где и когда могли ему встретиться на жизненном пути малорослые минеры-подрывники, он не помнил. Он уже собирался переключить канал затем, чтобы послушать что-нибудь музыкальное, когда на экране мелькнуло бородатое лицо дядьки Прохора Капралова. Филипп резко сел. Скрипнули кроватные пружины.
Дядька Прохор самозабвенно рассказывал ахающей и охающей корреспондентке, как в глухой уральской чащобе, неподалеку от известного нехорошей известностью Крутенького лога, что в окрестностях рабочего поселка Петуховки, встретил он, бывалый таежник и наследный пасечник, замерзающее в снегах чудовище. Чудовище видом своим напоминало огромного, как полугодовалый теленок, рака, розово-мраморного цветом, и стонало жалобно и музыкально. Когда Прохор попытался прикоснуться к нему, чтобы помочь сердешному, рак отмахнулся клешней, едва не оторвав добросердечному пасечнику голову. Прохор был при топоре и согрешившую клешню вероломному чудовищу срубил махом. Монстр засвистал посвистом разбойничьим, да и скатился в нехороший лог. Прохор преследовать его поостерегся, а клешню отрубленную прихватил. Вот она. Клешня размерами была не меньше доброй совковой лопаты, двухколенная, хитиновая, с крючками и колючками. Совсем настоящая. Корреспондентка, повизгивая, трогала ее пальчиком. Прохор качал головой и говорил, что считает причиной удивительной и зловещей мутации инфернальные аберрации, имманентные району поганого лога. Эндемические, к счастью. Корреспондентка дивилась Прохоровой эрудиции и предлагала показать усеченную конечность специалистам. Прохор, полностью соответствуя фамильной традиции волочиться за всякой юбкой, напропалую подбивал корреспондентке клинья, соглашаясь сдаться на поругание ученым… но — лишь в ее приятной компании. На этом месте оператор благоразумно прервал съемку.
Губернские разумники, биологи да зоологи, у которых передача пробовала проконсультироваться по поводу сюжета, только посмеивались и предлагали обождать с розыгрышами до первого апреля.
А Филиппу было не до смеха. Гигантские сухопутные раки, ползающие вдали от водоемов и не боящиеся зимы, думал он, что за чертовщина! Дядька Прохор, известный пустобрех, думал он, мистифицировать может кого угодно и когда угодно… кроме представителей средств массовой информации. К газетам, телевидению и радио относится он, странный человек, чрезвычайно, не в меру даже, серьезно. И клешня, думал он.
Он вытащил из сумки пистолет, достал обойму и принялся снаряжать бронебойными патронами, подарком таинственного дяди Сережи. Патроны пощелкивали, становясь на место. Завтра же нужно ехать домой, с тревогой думал он.
На мозаичном панно во всю стену удалой былинный купец с расписными гуслями наперевес, самый тот, чьим именем называлось заведение, увеселял подводную публику. Гусли у него были самогуды, да и сам он был парень хоть куда, поэтому пирушка получалась на славу. Золотые рыбки водили хороводы, помахивая кружевными платочками, лангусты в косоворотках отплясывали трепака, брюхастые осьминоги вздымали наполненные бокалы — числом не менее шести каждый, а подводный царь с нетрезвым лицом дырявил трезубой острогой утлые парусные суденышки, бессильно болтающиеся в кудрявых волнах Моря-Окияна.
— На тебя похож, — сказала Светлана. — Бороду бы тебе закудрявденную, и — как вылитый.
Филипп бросил взгляд на Садко, затем в зеркало и вынужден был согласиться:
— Что-то общее есть. Но на Столярова он похож все-таки больше.
