«Не знаю. Все это догадки. Кто сказал, что Венанция убили, потому что хотели убить именно его? Может, его убили вместо любого другого, чтоб оставить знак, чтобы что-то обозначить?.».
«В мире всякое творенье — книга и изображенье… — пробормотал я. — Обозначить что?»
«Этого-то я и не знаю. Но не будем забывать, что существуют знаки, притворяющиеся значащими, а на самом деле лишенные смысла, как тру-ту-ту или тра-та-та…»
«Чудовищно! — вскричал я, — убивать человека, чтобы сказать тра-та-та!»
«Чудовищно, — откликнулся Вильгельм, — убивать человека и чтобы сказать Верую во единаго Бога…»
Тут нас нагнал Северин. Труп вымыли и внимательно обследовали. Ни ран, ни черепных повреждений. Убит как колдовством.
«Или как гневом Божиим?» — переспросил Вильгельм.
«Возможно», — ответил Северин.
«Или как ядом?»
Северин замялся: — «Может, и так».
«Ты держишь яды?» — спросил Вильгельм, направляясь к лечебнице.
«Наверное, да. Смотря что понимать под ядами. Многие вещества в скромных дозах врачуют, а в чрезмерных — вызывают смерть. Как всякий знающий травщик, я держу такие зелья, но использую их осмотрительно. Например, я выращиваю валериану. Несколько ее капель в настое прочих трав усмиряет сильное сердцебиение. Излишняя же доза приводит к оцепенению и смерти».
«На трупе нет следов известных тебе ядов?»
«Нет. Но многие яды не оставляют следов».
Мы вошли в лечебницу. Тело Венанция, вымытое в купальне, было уже перенесено на большой стол в лаборатории Северина. Перегонные кубы и другие стеклянные и глиняные приборы смутно напомнили мне рассказы о мастерских алхимиков. На длинных прилавках вдоль наружной стены стояло множество пузырей, плошек, горшков с разноцветными смесями.
«Отличный выбор лекарств, — сказал Вильгельм. — Все из вашего сада?»
«Нет, — ответил Северин. — Тут многие травы редкие, в наших краях не растут. Уже немало лет мне привозят их монахи из самых дальних стран света. Я стараюсь смешивать редкие и ценные зелья с веществами, которые получаю из здешних трав. Вот смотри. Молотый игольник. Произрастает в Китае, подарен арабским ученым. Сокотрийский алоэ из Индии — дивно затягивает язвы. Серебряк оживляет мертвых, вернее сказать — приводит в чувство обмерших. Мышьяк страшно опасен, при принятии внутрь — смертельный яд. Борная соль хорошо лечит легкие. Трава буквица незаменима при ранении головы. Камедь — смола мастикового дерева — останавливает кровохарканье и истечение мокроты. Мирра…»
«Которая у волхвов?» — спросил я.
«Которая у волхвов. Но она прекрасно предупреждает выкидыши. Еще зовется смирной и получается от дерева, именуемого balsamodendron myrra. А это мумие, продукт разложения мумифицированных трупов. Служит для изготовления множества почти чудотворных препаратов. Mandragola officinalis, способствующая сну…»
«И плотским утехам», — дополнил мой учитель.
«Говорят, что так, но у нас, как вы догадываетесь, в подобных целях не употребляется, — улыбнулся Северин. — А взгляните на это. — Он взялся за склянку: — Кадмий. Незаменим для глаз».
«А это что?» — вдруг оживился Вильгельм, заметив на полке какой-то камень.
«Это? Мне его когда-то подарили. Думаю, это и есть lopris ematiti, он же ляпис-гематит. Надо полагать, обладает целебными свойствами. Но какими, я еще не разобрал. Ты его знаешь?»
«Да, — сказал Вильгельм. — Но не с лечебной стороны».
Он вынул из рясы ножик и поднес к камню. Когда ножик, лежавший на неподвижной ладони, оказался вблизи камня, он резко дернулся, как будто Вильгельм двинул запястьем — но он не двигал, а нож взлетел и приклеился к камню, издав легкий металлический щелчок.
«Видишь, — сказал Вильгельм. — Это магнит».
«А на что он?» — спросил я.
«Годится на многое. Я расскажу. Но сейчас, Северин, мне хотелось бы знать, есть ли тут что-нибудь для убийства людей».
Северин думал с минуту. На мой взгляд, слишком долго для такого простого и ясного ответа, какой воспоследовал. «Есть, и многое. Я же сказал, что граница между лекарством и ядом почти незаметна, греки и то, и другое называли pharmakon».
«А в последнее время отсюда ничего не исчезало?»
Северин опять задумался, потом сказал, взвешивая каждое слово: «Ничего. В последнее время».
«А прежде?»
«Не знаю. Не помню. Я в этом аббатстве тридцать лет, из них двадцать пять при травах».
«Многовато для простой человеческой памяти, — согласился Вильгельм. Затем внезапно: — Мы вчера говорили о дурманящих травах. Это которые?»
Северин и жестами, и мимикой выразил горячее желание избежать этой темы. «Надо подумать. Знаешь, у меня тут столько сильных снадобий… Давай лучше о Венанции. Что ты предполагаешь?»
«Надо подумать», — ответил Вильгельм.
