– Поплюйте, Павел Андреевич, – примирительно загудел Чубарев, чувствуя себя не совсем ловко от этой нарочитой обнаженности. – Вроде бы не принято раньше-то времени, а? Еще сглазите.
– О-о, вы еще плохо знаете наши темпы, – с той же пустой улыбкой сказал Муравьев. – Не успеете добраться до своего Холмска, а указ уже появится во всех газетах. Ну-ну, чего скромничать? Только вы, Олег Максимович, в своих венках и лаврах обо мне уж при случае замолвите словечко… И вы, Тихон Иванович, – тут Муравьев непринужденно перенес свое внимание на Брюханова. – Я, разумеется, готов в любой момент ознакомить вас с положением дел, хотя пока очень смутно представляю контуры и параметры нашего будущего ведомства. Впрочем, начальству виднее…
– Это дело второе, Павел Андреевич, были бы мы с вами, а ведомство будет, – улыбнулся Брюханов. – Давайте на той неделе, прямо в понедельник, с утра и встретимся.
– Договорились. – Муравьев чуть отступил в сторону, и по глазам Чубарева, по какой-то нарочитой открытости его лица Брюханов понял, что и Чубарев знает истинную цену словам Муравьева; ведь никакого указа из-за положения Чубарева открыто появиться не может, и все здесь Муравьевым говорилось не от души, а от неприязни, он даже скрыть этого как следует не хотел, потому что думал и давал понять, что имеет на эту неприязнь какое-то свое, внутреннее право.
В машине Чубарев не выдержал первым и, вспомнив притворно-печальную физиономию Муравьева, хлопнул Брюханова по колену, захохотал с таким удовольствием, что молодой шофер удивленно и нервно оглянулся.
– Пронзительный человек этот товарищ Муравьев, – немного успокоившись, сказал он. – Попляшете вы с ним, Тихон Иванович.
– Уж повязали черта с младенцем, – сердито проворчал Брюханов, не отрывая глаз от несущихся навстречу вечерних огней.
– Разумеется… Но ему-то самому каково? Влезьте в его шкуру, совершенно о другом ведь мечтал…
– Вы сегодня, Олег Максимович, какую-то буферную позицию занимаете, все смягчить хотите, – пошутил Брюханов. – Думаете, не выдержу?
– У вас другого выбора нет, значит, выдержите, – живо возразил Чубарев. – Насчет же моей позиции в отношении вас… Признаюсь, был момент, неуютно стало. Показалось что-то нехорошее… – Чубарев посмотрел в затылок шоферу, сделал паузу. – Потом ничего, ничего, – поспешил он добавить, заметив растерянное движение Брюханова.
– Что-то было… было, – подтвердил тот и, удерживаясь от соблазна еще полнее раскрыться, пробормотал: – Вот черт, не обмануло предчувствие, помните, я вам в поезде говорил…
– Н-да… Признаться, крендель вышел витиеватый. Тем более в отношении Лутакова, – подтвердил Чубарев, по-прежнему присматриваясь к лицу Брюханова, хотел что-то добавить, отчего-то насупился и замолчал.
Недели через две Муравьев действительно позвонил Чубареву в Холмск и поздравив, пообещал вскоре, как только уладит дела с новым руководством, приехать в Холмск по ряду вопросов и лично засвидетельствовать свою дружбу и уважение. Тотчас вслед за Муравьевым позвонил Брюханов; затем был звонок из ЦК, поздравили из отдела промышленности, и Чубарев к концу дня уже ничего не чувствовал, кроме усталости, вновь и вновь поднимая трубку не перестававшего трезвонить телефона.
На другой день через обком Чубареву была доставлена правительственная телеграмма, и он долго всматривался в скупые, лаконичные строки.
«С глубоким уважением отношусь к Вашим большим трудовым свершениям. Желаю здоровья и счастья в личной жизни. Желаю новых больших успехов на благо нашего народа.
И. Сталин».
«И. Сталин», «И. Сталин», – повторил несколько раз про себя Чубарев, поглядывая на мраморный бюст Циолковского с тяжелым, бугристым лбом и вспоминая последний разговор в ЦК о необходимости максимального ускорения строительства реактивной авиации в стране, о значении Холмского моторного как одного из центров внедрения в практику последних научных достижений, о том, что основная трудность в необходимости заставить десятки и десятки институтов и конструкторских бюро работать в одном направлении, на одну цель.
