Бабы все говорили и говорили, жаловались на жизнь и порядки, их становилось все больше, а переросшие девки, те, кого война тоже напрочь обездолила, держались подальше. Их Захар уже и не знал, но он сейчас видел цепко, как в молодости, по каким-то одному ему ведомым приметам угадывая породу, отца с матерью и даже деда с бабкой. Почему так? Сейчас бы за всех за них он пошел и принял любую, пусть самую лютую, смерть.
– Эх, бабы, бабы, – сказал он, сдерживая волнение и оттого особенно задушевно, – ничего я не знаю, но кое-что скажу, – Он медленно и пристально обвел загоревшимся взглядом застывшие перед ним лица, которые вдруг, дробясь и колыхнувшись, словно сошлись в одно большое, неясное лицо с пристальными знакомыми глазами; он мотнул головой, отгоняя наваждение.
– Ну? – словно выдохнула одной общей грудью толпа перед ним. – Говори, говори, черт, не тяни!
– Только земля нас, бабы, спасет… Земля! Рожать вам надо больше, бабы, – смеясь и оттого неожиданно молодея, сказал Захар громко и махнул ошарашенно качнувшейся толпе. – Вот в том и спасение и нам, и земле… Рожать!
– Тю! – не дали ему договорить. – Ты никак, Захар, на лесоповале голову надсадил.
– Рожать больше! От кого родишь, от общественного бугая? – Захар не узнал звонкого и задорного голоса, заглушённого долго не утихавшим общим хохотом.
– На все село десяток мужиков остался, да и те от самогонки как выложенные ходят. Хоть мордой его тычь, хоть…
Хохот и гвалт опять покрыли последние слова, и из общего охватившего баб веселья выплеснулся чей-то стонущий от забавы и удовольствия голос:
– Ох, тут и тебя, Захар, жеребца сивого, на всех не хватит! Не справишься с такой непосильной пятилеткой, враз ноги по лавке протянешь!
И опять Захар не узнал, кто говорит.
– Срам, срам, – тихонько перекрестилась Варечка Черная, но Захар отчетливо слышал каждое ее слово. – Думали, в чужих-то землях мозгов набрался, а он последние растерял… И что только мелет, тут роженых не накормишь как след…
– Молчи, Варвара, ты все такая же поперечная, вижу, – сказал ей Захар, в его голосе по-прежнему держалась теплота. – Раз нет в селе детей, значит, нет в нем и жизни. Конец подходит. За все утро трех или четырех малых ребятенков всего и увидел. Это как? Вы что, на погост всем миром задумали? Рожать, бабы, надо, назло всему рожать, а от кого… Ишь разборчивые какие! – улыбнулся он, – Захочешь, найдешь от кого, только не привередничай! Не по времени!
Опять всплеснулся над толпой гул и смех, и что-то опало в душе Захара. Какой он им учитель, этим людям, прошедшим все, что только выпадает на долю человека? Сам-то он кто таков, чтобы учить? Народ зря рожать не перестанет, значит, почему-то так надо. И от этой мысли он холодно, одними глазами, усмехнулся, насильно прихлопывая тяжелой крышкой поднимавшееся тепло. Никто, кроме Игната Кузьмича, ничего не заметил, но тот истолковал это по-своему.
– Знаешь, крестный, что об этом говорить, видишь, как меня подчас заносят на стремя. – Захар махнул рукой. – Что было, не вернешь, а что будет – посмотрим.
– Эй, люди, что вы, в самом деле, нюня-то развесили? – внезапно загорячился Фома Куделин. – Человек с дороги, сто лет на родине не был, а его сразу обухом по голове. Ну, деревня, ну, народ! Куда это годится? Мужиков им нету! Да вы к моему зятю вон, Кешке Алдонину, он вас, как пулемет, всех подряд заминирует да еще сразу на три ступеньки! Природа!
Захар недоуменно оглянулся, такого обвального хохота он уже давно не слышал, и даже бабка Чертычиха перегнулась пополам, а затем долго держалась за грудь, стараясь отдышаться. Володька Рыжий, заметив недоумение Захара, пододвинулся ближе.
– Зять у Фомы появился со стороны откуда-то, Алдонин по фамилии, трактористом в МТС работает. На старшей его, Танюхе, женился. Так она сразу тройней бабахнула. А характер – сам черт ногу сломит, не разберется! Фома! Фома! Ты расскажи, какую он тебе печку сложил! Го-го-го! – заржал Володька Рыжий, не выдержав спокойного тона.
– Печку?
