Он пришел к Лукерье под вечер и, сильно пригнувшись, шагнул в тесную, низенькую избенку, добрую половину места в ней занимала печь. Лукерья сидела у подслеповатого оконца, щурясь, неловко тыкала толстой цыганской иглой в какое-то тряпье, увидев Захара, она перестала шить, приглядываясь, поморгала.
– Проходи, проходи, зятек, – пригласила она голосом далеко не приветливым, сама не трогаясь с места. – Проходи, садись, угостить тебя нечем… вот беда… Никаких тебе припасов, одни мыши кругом.
– Что там, Лукерья Митрофановна, я к тебе не за угощением, – сказал Захар, осматривая тесную избенку: головой он доставал до самого потолка, и поспешил сесть.
Лукерья молчала, и Захару неловко было начинать разговор, он, сделав вид, что осматривается, пробежал взглядом по земляному полу, по столу, по приткнутой в уголке узкой, невысокой кровати, задержался на большом помятом самоваре, стоявшем у печи на зеленом ящике из-под немецких мин. Лукерья все так же ждала, лицо ее как-то одновременно стало и строже, и жалче.
– Знаешь, Лукерья Митрофановна, ты вон меня какими словами повстречала, и сама, знаю, потом пожалела, – чуть улыбнулся Захар. – Вижу, вижу, ждала ты меня. Ну вот я и пришел… Я бы и без этого пришел…
– Я знаю, Захар, ты на меня, старую дуру, сердца не держи, одна она у меня и оставалась из всех детей. Внуки-то от Кирьяна да Митрия и те не уцелели, какой же это порядок, скажи, на свете?
– Много ты от меня хочешь, Лукерья Митрофановна, – вздохнул Захар. – Ничего я не знал и знать не хочу. Вот прибило к родной земле – и ладно, и хорошо…
– Ты себе в убыток сроду не скажешь, известно, – сердито глянула на него Лукерья и запнулась, опасаясь, как бы опять не наговорить лишнего; сильно ослабевшими под старость глазами она, словно боясь ошибиться, пытливо ощупывала его лицо. – Ты всегда говорить умел, Захар, – повторила она опять; ей было сейчас холодно и пусто и хотелось только одного, хотелось, чтобы ее больше не трогали. Жизнь не оставила ей никаких запасов, и даже на ненависть у нее не было теперь сил. И все представлялось ей одним нескончаемым, долгим сном, все куда-то летело, все было размыто до жуткости: Лукерья подчас уже не узнавала хорошо знакомых людей, и вот сейчас даже этот непутевый Захар, от которого столько горя пришлось узнать, и тот тоже был от нее как бы по ту сторону жизни.
– Ты, говорят, хозяина моего в плену видел? – спросила она, опуская шитье на колени, и какой-то интерес мелькнул у нее в глазах.
– Видел, – кивнул Захар, в свою очередь подчиняясь потребности уйти назад, подальше, туда, где, как ему казалось, было, несмотря на всяческие трудности и сложности, и легче, и проще; он понизил голос: – Спас меня от верной смерти Аким Макарович, хозяин твой… Все об Илюшке беспокоился, наказывал беречь…
Захар хотел добавить что-то еще, раскашлялся, полез было за папиросами, взглянул на низенький потолок.
– Кури, кури, – разрешила Лукерья, заметив его сомнение. – Кури, за сколько годов мужичий-то дух пойдет по хате…
– Если, говорит, доведется тебе, Захар, вернуться в село, старухе моей, Лукерье, поклонись, – сказал Захар, разминая в пальцах папиросу, поглядывая изредка на Лукерью, лицо которой становилось все осмысленнее и пытливей. Слабый луч интереса пробился в нем.
– Надо же тебе, вспомнил, значит. – Лукерья перекрестилась. – Вспомнил, старый…
– Вспомнил, Лукерья Митрофановна, вспомнил, – невольно торопясь, говорил Захар, в то же время стараясь быть как можно искреннее. – Да и как не вспомнить в том аду? Все так, жизнь у вас вместе прошла, вот и вспомнил, и про Кирьяна с Митрием много вспоминал, про Маню…
