— На той неделе повезло, Кузьма Петрович. — Хатунцев слегка развел носки, приглашая полюбоваться блестящими полуботинками с красивыми застежками.
— Хорошие ботинки, — сожалеюще вздохнул Кузьма Петрович, словно примериваясь.
— Хорошие — подтвердил теперь уже совершенно сбитый с толку Хатунцев. — Четыреста сорок рублей стоят…
— Ты один, молод, можешь себе позволить, — не то одобряя, не то осуждающе изрек Кузьма Петрович и со свойственной прямотой привыкшего к решительным поступкам человека круто повернул разговор. — Послушай, Игорь Степанович, прости мне мою откровенность, будь и ты со мной откровенен до конца.
— В чем дело, Кузьма Петрович? — Хатунцева озадачила нерешительность главного, излагавшего обычно своя мысли всегда кратко, прямо, без обиняков.
— Ну, так вот, ты мне сам все и расскажи, — ставя точку, Кузьма Петрович привычно, с некоторой поспешностью, опустился в кресло.
— Что рассказать? — вполне искренне удивился Хатунцев, и лицо у него посвежело. — Что именно вас интересует?
— Расскажи о своих отношениях с Еленой Захаровной Брюхановой, — словно бросаясь с высокого моста в ледяную воду, брякнул Кузьма Петрович и пристукнул ладонью по столу. — Без эмоций, коллега, без эмоций…
— О чем? О чем? Да вы что, в уме, Кузьма Петрович? — взорвался Хатунцев. — Ничего ведь нет и не было. Не было, вам это ясно?
— Как не было? — откликнулся Кузьма Петрович, уже веря, что Хатунцев говорит правду и что он влип в некрасивую историю, что на самом деле ничего не было и нет, и в то же время отдавая себе отчет в том, что только он несет ответственность, и никто другой, за этот нелепый, неловкий, неприличный разговор; но уж коль скоро он возник, этот разговор, он все-таки имеет под собой довольно прочное основание; Кузьме Петровичу уже показалось, что светлячок у него на ладони, но он тут же поплыл от него прочь в темноту. — Ну, вот что, Игорь Степанович, — решительно оборвал свои размышления Кузьма Петрович. — Ты меня знаешь не первый год, да и в клинике ты не новичок. Ты уж меня прости, старика. Всякое у нас в клинике случалось, но всегда я отделял хрен от редьки. Не о себе пекусь. Раз в клинике говорят на уровне партбюро, значит, кто-то крепенько поработал, достать бы его, подлеца! Припечатают ведь моральное разложение, не отмоешься. А я ведь в клинике с первого дня, мне очень не хочется подобного оборота.
— Да что такое?! — окончательно вскипел Хатунцев. — У нас же работа нос к носу, куда ни повернись, сталкиваешься.
— Про меня почему-то никто не говорит! — Кузьма Петрович; тоже разозлился. — Конечно, пример неудачный… Что с тобой, Хатунцев?
Обычно внимательный, вежливый, Хатунцев притиснулся к спинке кресла, глядя мимо Кузьмы Петровича, точно забыл о нем.
— Самое главное, что я действительно люблю ее, — сказал он вдруг, и глаза у него как-то по шальному, дерзко разгорелись.
— Ну-ну, не дури, — испугался Кузьма Петрович. — Не дури, говорю… Слышишь? Себя пожалей, меня, старика, клинику, наконец, дело пожалей… слышишь?
— Слышу, Кузьма Петрович, — отозвался с прежней дерзостью Хатунцев. — Теперь уж ничто не поможет, пропал я, к черту, совсем пропал.
Кузьма Петрович с отвращением оттолкнул от себя пресс-папье из пластмассы, имитированное под мрамор, бывают же такие безвкусные вещи, ни уму, ни сердцу.
— Уезжай куда-нибудь, к богу, — попросил он наконец, угнувшись и пряча глаза, и у Хатунцева при виде его старой, жилистой шеи ворохнулась жалость. — В другую клинику, вот хоть в Ульяновск, у меня там завкафедрой невропатологпи приятель, а? Или на Север, на Камчатку, там деньги большие…
— Вы считаете замену равноценной? — усмехнулся Хатунцев.
— Да не вяжись ты к слову, — поправился Кузьма Петрович виновато. — Знаю, чепуху несу… Давно это у тебя?
— С первой встречи. — Хатунцев напряженно сцепил пальцы на колене, он сам сейчас верил, что это было именно так. — Увидел — и все… Не знаю, знакомо ли это вам… Нет, не подумайте, что было что то такое… ничего совершенно, я даже ненароком не прикоснулся к ней.
— Э-э, черт тебя возьми совсем! — Кузьма Петрович подтянул здоровую ногу, потопал ею об пол и с пытливой надеждой глянул стариковским острым глазом, — А она, она сама? Что ты все о себе да о себе? Мало ли какая дурь тебе в голову кинется, она-то сама как?
— Это не имеет значения, все равно мы будем вместе, — с отчаянной решимостью вытолкнул из себя Хатунцев и стал закуривать. — Больше мне нечего сказать, Кузьма Петрович.
Кузьма Петрович с досадой отмахнулся, увидев показавшееся в дверях кабинета чье-то круглое лицо с большими ушами, и оно, весело моргнув, исчезло; Кузьма Петрович потянулся через стол к собеседнику, острые его, сухие локти поехали по чистому матовому стеклу.
— Что тут скажешь? Тут, по-видимому, доводы разума бессильны… Потом, пройдет время, вспомнишь наш разговор… Я стреляный воробей, стольких штопал, любую аномалию классифицирую. Поверь, Игорь, она не для тебя…
— Почему это? Откуда вам знать?
