Она не ответила, не отреагировала. По дороге в «Белую Лошадь» он попросил таксиста остановиться у здания радиостанции и подождать его. Нужно уволиться и забыть обо всем этом. Сегодня же поставить в известность Глейзера, чтобы тот подыскал ему замену. И главное – делать все быстро, скорее! Отменить поездку в Москву, помириться с Эвелин, следить, чтобы она не поднимала тяжестей. Воспитывать Джонни, защитить диссертацию. Никаких связей с Россией, никаких надежд. Но самое главное: в «Белую Лошадь» и выпить за столиком Дилана Томаса. О Еве забыть. Не судьба.
Его лихорадило, во рту было сухо и горько. Коридор на четвертом этаже оказался непривычно пустым. Из мужской уборной, курлыкая и напевая, вывалился Кайдановский.
– Куда вы, Нарышкин-Фишбейн? – со своей обычной веселой иронией спросил он.
– Я увольняюсь, – грубо ответил Фишбейн. – Нечего мне здесь делать!
– Да вы же в Россию торопитесь! – присвистнул Кайдановский. – А в России, знаете, о чем вас попросят?
– О чем?
– Вас попросят разнюхать… А ну, покажите свой нос! Разнюхать тайны эмигрантского движения. Всемирные заговоры, все такое… – Кайдановский заколыхался маленьким плотным телом.
– А вам все смешно, Кайдановский! Боюсь я веселости вашей!
– Меня-то чего бояться? – Засверкал зубами карлик. – Меня на Родине к смертной казни приговорили, я вполне историческая личность. Страх страху рознь. В России продолжается эпоха национальной паранойи, они боятся Запада и готовы к отпору, хотя никто на них не нападает. А Запад, в свою очередь, не знает, чего ждать от страны белых медведей, которая двадцати миллионов своих людей не пожалела, а войну выиграла, и поэтому Запад навострил ушки, наточил зубки и ждет. Ах, милый Нарышкин-Фишбейн! Нет ничего глупее политики и ничего злее, чем она. Я даже завидую Биллу, который удирает в Африку под видом того, что спасает Наталью.
– Под видом?
Кайдановский прищурился:
– Ах, он и вам наплел про свою нечеловеческую любовь? Признайтесь. Наплел ведь? Про то, как он встретил свою Нефертити? И как он был счастлив с ней все тридцать лет?
Фишбейн промолчал.
– Ну да, ну да! – замахал толстыми ладошками Кайдановский. – У нас тут даже лифтер знает про эту любовь! А то, как Билл изменял ей налево-направо, он вам, наверное, не успел рассказать? И как он от этой ее красоты куда только не убегал?! Тоже нет? А он убегал! Еще как убегал! К простым толстым девочкам. И там отдыхал на их теплых животиках.
– Он, значит, все врет?
– Зачем же вы так? – Кайдановский весь сморщился. – Кто врет? Это просто
– Жена в больнице. В Москву я не еду. Да черт с ней, с Москвой! Мне все вообще осточертело!
– Так многим осточертело, – спокойно ответил поляк. – Вы думаете люди живут потому, что у них есть потребность жить? Ошибаетесь. Они живут от страха умереть, вот и все.
– А вы?
– Я? – Кайдановский переступил с пятки на носок. – Я люблю своих хлопцев. Я вам не говорил, что у меня мальчик шестнадцати лет и мальчик восемнадцати? Moi chlopci[12]. Их мамочка бросила нас, когда Янушу было три года, а Михасю пять. Сбежала с любовником. – Он опять весь заколыхался. – Мы даже не знаем, в какой она теперь стране. Biedjastwo![13] А детки остались со мной. И вы только представьте себе, милый Нарышкин, эта лысая коротышка, этот государственный преступник – иными словами,
– Я хотел директору сообщить, что больше не работаю, – хрипло ответил Фишбейн.
– А Билла-то нет. Поехал с Натальей к ее психиатру. Он верит мошенникам. А я бы их всех утопил с удовольствием! – Кайдановский сделал такое движение рукой, как будто запихивает кого-то под воду. – Но вам я советую: не горячитесь. К отцу Теодору сходите, поможет.
– К Ипатову? – внезапно расхохотался Фишбейн. – А вдруг и там тоже какая-то
– То дело! Напейтесь, конечно! И я бы напился, но я не могу: ребятки обидятся.
Со вчерашнего вечера сильно похолодало, и таксист, поджидавший его у подъезда, вязаной перчаткой смахивал с машины легкий колючий снег.
– Рождество, говорят, в этом году будет белым! – радостно сказал он Фишбейну. – Я родом-то из Колорадо, у нас Рождество всегда снежное, белое. Совсем по-другому тогда на душе. А то как начнет эта слякоть «кап-кап», так просто хоть вой! А вот и снежок, хоть какой-никакой!
