Майкл очень осторожно открыл глаза. Комната была едва освещена. Он решил, что это, видимо, та же самая комната, в которой он был раньше. Да, он был здесь с Полом. Только... Только ему необходимо вспомнить что-то связанное с Полом.
— Пол... — прошептал он.
— Все в порядке, мистер Хант. Ваш брат здесь. Он поговорит с вами позже, когда вы наберетесь сил. А сейчас я хочу осмотреть вас. Пожалуйста, не двигайтесь. Расслабьтесь. Я не потревожу вас.
В глаза — сначала в левый, а потом в правый — ударил яркий свет, ослепив его. Потом свет погас. Мягкие руки ощупали его грудь, к коже прижался холодный и твердый стетоскоп. Запястье его сжали чьи-то пальцы. Укол в руку. Темнота.
Фигура в полутемной комнате, сидящая на высокой платформе. Человек с козлиной головой. Красные, как угли, глаза следят за ним.
— Айше, — прошептал он. — Пора вскрывать мумию.
— Он бредит. — Голос врача. Что здесь делает доктор Филипс? Почему этот глупец говорит по-арабски? Разве он не знает, что они в Англии?
— То, что мы подозревали? — спросил Пол. Но ведь Пол в Риме?
— Сейчас нельзя сказать определенно. Можно только надеяться, что нет. Пока что в столице отмечено всего несколько случаев.
— Официально.
— Да, знаю. Но даже неофициальные сообщения называют разумные цифры. Поначалу эпидемия распространяется медленно.
— Когда вы будете знать точно?
— О вашем брате? Что-нибудь через сутки. Очень трудно, когда нет доступа к лаборатории. Вы же знаете, все лаборатории закрыты.
— Закрыты? Я не знал... Но зачем, ради всего святого?
— А как вы думаете? Конечно, «джахилийя». Западная наука, западная медицина. Все антиисламское должно быть выброшено на свалку.
— А Майкл? Если диагноз подтвердится, вы сможете вылечить его? У вас есть лекарства?
Недолгая пауза.
— Нет. При обычных обстоятельствах лекарства нужно выписывать из-за рубежа. Но сейчас введено эмбарго. Границы закрыты. Однако я и несколько моих коллег делаем все, что можем. Есть способы.
— Может быть, вывезти его из страны? Я могу это организовать.
— Сомневаюсь. Не в его нынешнем состоянии. Тем более если ему станет хуже. Но особых причин для беспокойства нет. Вполне возможно, что это всего лишь результат тревоги и истощения. Сейчас у вашего брата лихорадка, только и всего. Других симптомов нет.
— Я пойду в церковь. Я хочу помолиться.
— Да, конечно. Молитесь за него. Это все, что вы можете сделать. Молитесь за всех них.
— За всех нас, доктор. Я буду молиться за всех вас.
Сны были бесконечны и бессистемны. Только сон о пирамиде имел какой-то смысл. Майкл прошел многие мили по освещенным факелами коридорам, мрачным, гладким и блестящим. Чем дальше он шел, тем отчетливее чувствовалась древность этого сооружения. Где-то вдали раздавались хлопанье крыльев, как будто навстречу ему по гулким пространствам огромного здания летела большая птица или летучая мышь. И откуда-то из другого места доносились тяжелые шаги, как будто его преследовал какой-то ужасный зверь. Или человек с головой козла.
В течение трех дней врач приходил несколько раз в сутки. Майкл постепенно приходил в сознание. В промежутках между приступами бреда он мог уже отвечать на вопросы. Он спрашивал об Айше и Поле, но врач не позволял говорить на темы, которые могли потревожить его.
На четвертый день врач заявил, что Майкл поправляется. Он подцепил какую-то инфекцию, обострившуюся из-за нервного напряжения, которое он испытал. Покой и регулярное питание — и через неделю он встанет с постели. Но после этого ему нужно быть в покое.
— Как только вы будете в состоянии путешествовать, мы вывезем вас из Египта. Ваш брат говорил мне, что ваша жизнь в опасности, пока вы находитесь в стране.
— Я должен найти Айше. Я не уеду без нее.
— Об этом мы поговорим позже. А сейчас вам нужен покой.
— Вы не сказали, как вас зовут.
— Фарис Ибрагимьян, — ответил врач. Он был невысоким, седоватым человеком, с лицом, покрытым морщинами. — Вы не помните меня, — сказал он. — Я был другом вашей матери. Близким другом. Вы были еще ребенком, когда мы познакомились.
— Мне кажется, я вспоминаю. Я помню, как она упоминала ваше имя. Наши семьи дружили.
— Да, — сказал врач, — наши семьи дружили. До Суэца. Тогда все развалилось. Почти вся моя семья уехала в Европу, а я остался. Тогда здесь были нужны мои знания.
— А сейчас?
Маленький доктор поморщился и, отвернувшись, принялся собирать склянки с лекарствами.
— Сколько времени я был болен?
— Около четырех дней. Вы быстро поправились, я доволен вами.
— Я припоминаю...
— Да?
— Вы разговаривали с моим братом. А может быть, это мне приснилось. Мне снилось много снов. Но я помню что-то об эпидемии, распространившейся в столице. Вы говорили о ней с беспокойством.
Доктор ответил не сразу. Он занялся своими пузырьками, сортируя их и убирая в маленькую сумку. У него были длинные тонкие пальцы с широкими костяшками.
