– Принесу свой телефон и позвоню, – она поднялась.
– Нет!
Внутри меня что-то разбилось. Раскололось на мелки куски, как зеркальный лабиринт в парке аттракционов. Я даже почти услышал звук – дрин-н-нь. Такой, длящийся эхом звук.
«Брошены кости, разбиты зеркала».
Это был не папа. Точно не папа.
– Я сам выясню.
– Посидеть с тобой? – мама положила руку мне на плечо.
– Нет.
В полночь разблокировал телефон. Нажал на зеленую трубку.
Гудки.
Гудки.
Гудки.
Тишина. Ответили?
– Алло? – сказал я тихо. – Кто это?
Тишина. Секунда. Две. Три. Четыре.
Пять.
– Я – тот, кого ты боишься. Сыграем в четыре руки?
Гудки.
Два часа ночи. Лежу с открытыми глазами. Даже не разделся. Ворочаюсь на вымученном, мятом покрывале. В раме окна одинокая звезда на черном небе, крупная, как пуговица.
Сажусь на кровати.
– Лучше прогуляться, – говорю себе, хотя на дворе ночь. – Слегка пройдусь, чтобы лучше спалось.
На улице огибаю углы домов – почему-то много углов – шагаю по потрескивающему ледяной пленкой тротуару. Прохладно раздувает волосы, удивляюсь, что не надел шапку. Удивляюсь тому, как целенаправленно иду. Кажется, меня несет ветром и нет-нет, да и размажет со всей силы об угол дома, но я уворачиваюсь от углов.
Становится темнее, или меньше фонарей. Воздух холодный, как будто мир открыл форточку нараспашку. Ноги сами идут все дальше от дома, я уже не уверен, в какой он стороне. Улицы сужаются, здания наступают с двух сторон в странном стремлении сойтись, соприкоснуться стенами и, наверное, задавить меня между собой. Окна не горят – ни одного светлого окна. Дома похожи на спичечные коробки. Хочу посмотреть название улицы, по которой иду, но табличек нет. Снова та, безымянная. И снова я не знаю, как сюда попал, не знаю, как отсюда выбраться.
Почему-то хочется закурить, хотя не курю. Останавливаюсь, поднимаю взгляд – небо ровно черное, как застеленное покрывалом, и даже той звезды, которую я видел из окна, нет. Вдалеке дымит труба – город курит сигарету. Но даже дым, падая в этой черное небо, мгновенно растворяется, словно его и не было. И я благодарен себе, что не умею летать, я не растворюсь в черном.
Внизу, по краям тротуара – белое. Через дорогу, на белом что-то черное. Я бегу, я перебегаю дорогу, я бегу медленно, как в кино, я бегу почти на паузе. Как во сне. Когда наконец оказываюсь на другой стороне дороги, вижу, что в снегу лежит человек. Мужчина. Его лицо пурпурного цвета, и я не понимаю, то ли это от света фонаря, то ли по другой причине. Наклоняюсь и трясу его за рукав. Никакой реакции. Он мертв? Вглядываюсь в лицо, чтобы определить. Глаза закрыты. Кожа красная, на щеках почти фиолетовая, как будто обваренная в кипятке или, наоборот, подмороженная. Рот едва приоткрыт. Видны зубы верхней челюсти, ровный белый заборчик зубов. На мужчине нет шапки. Оглядываю его всего: куртка непонятного темного цвета – или синего, или зеленого, или черного, темные джинсы, ботинки. Руки раскинуты в стороны, как будто его толкнули, он пытался удержать равновесие, но не смог, упал. Что с ним случилось?
– Надо позвонить в скорую, – думаю. Сую руку в карман – в один, в другой, но телефон не нахожу. – Оставил дома? Впопыхах не взял? Опять не получится позвонить в скорую.
Я озираюсь, может, есть кто? Может, помогут? Улица пуста. Опять.
Что-то не так. Я не понимаю сразу, но явно что-то не так. Снова оглядываю мужчину. Лежит неподвижно. Смотрю на небо – черное. По сторонам – пусто, никого, только дома, напоминающие спичечные коробки. Окна темны. Что-то здесь не так. Опять.
– Опять, – повторяю вслух. Пробую слово губами, языком: опять. Вот оно, смутное ощущение тревоги. В одном единственном слове – «опять». Почему я так сказал? Эта улица… я ее видел. Но когда? Я был здесь. Я видел мужчину. Он так же, как и теперь, лежал в снегу. У меня не было телефона, чтобы позвонить в скорую.
Черт, всё это уже было, но почему-то с трудом вспоминается.
Снова смотрю на мужчину в снегу. Не смогу ему помочь – все это уже было, и я знаю, что не смогу помочь. У меня снова нет с собой телефона. Смотрю на его лицо – жив ли он? Его лицо… это…
Пытаюсь приблизиться, чтобы взглянуть на лицо еще раз. Я же не отходил от него, почему приходится так долго и муторно возвращаться, словно прорываться сквозь невидимую прочную пленку?
Иду, задыхаюсь так, словно бегу.
– Это же…
Я почти рядом. Почти дотрагиваюсь до его руки. Почти знаю, что он жив.
– Папа.
– Сигаретки не найдется?
Оборачиваюсь. Три парня глядят на меня, как один.
– Там папа.
– Где? – улыбается тот, что посередине. Два других, по бокам, взирают голубыми неподвижными, как в кукольных глазах, радужками. Стоят истуканами, две вытянутые глыбы.
