Он не говорит, что она сделала. Значит, это нечто отвратительное и постыдное или слишком ужасное. Но жить рядом с человеком, которого любишь всем сердцем, зная, что его сердце разбито другой, и ее тень все еще витает между нами — невыносимо.
Мне действительно стоило уехать, когда он просил об этом. Джером был прав, прав во многом. Мы оба стали другими людьми, и такого человека, в которого он превратился, я бы никогда не полюбила.
Или во мне говорит обида? Злость, ревность… Целый букет негативных эмоций. Я в полной растерянности, и сейчас рассуждать об упущенных возможностях поздно, потому что уже люблю его, и отменить или вырезать это чувство невозможно. У меня никого больше не осталось во всем мире. И даже если он не любит меня так, как я бы того хотела — Джером единственный, кому не безразлична моя жизнь и судьба. Этого недостаточно, чтобы быть счастливой и заглушить в душе горькое одиночество и глубокую неуверенность в себе, но большего Джером Морган дать мне не может. У него на то имеются свои причины, о которых он по-прежнему молчит, и тайны, которыми никогда не поделится.
Глядя на мелькающие на потолке тени, я с маниакальной насторожённостью прислушиваюсь к звукам, доносящимся из соседней спальни. В комнате тепло, но мои пальцы заледенели, а тело дрожит, как в ознобе. И мне так больно, что хочется кричать, бежать отсюда на край света босиком и в ночной рубашке, или ворваться в его спальню и умолять в слезах любить меня хотя бы немножко, чуть-чуть любить.
Когда-то в детстве мама говорила мне, заплетая волосы в тугую косу и завязывая банты, что девочки должны быть гордыми, скромными, хранить свою честь и достоинство. Наверное, в тот момент я пропустила ее ценные советы мимо ушей, думая о чем-то своем.
Все сложилось иначе. Во мне не осталось гордости, скромности и целомудрия, я растоптала свое достоинство и обстригла волосы. Когда в сердце приходит любовь, сильная, безжалостная, выворачивающая душу, перестает иметь значение все, что мы думали о себе раньше, какими видели себя, какими знали. Мы могли раздавать собственные советы подругам, осуждать, потрясённо охать, когда кто-то другой оступался, спотыкаясь о любовь. Мы однажды были уверены, что с нами никогда такого не случится. Мы же умнее, сильнее и иначе воспитаны. Мы точно знаем, как любить, не теряя себя.
Но так не бывает. Никогда. И это не потеря себя, это дар. Когда мы любим, то отдаем все, что имеем, безвозмездно, по собственной воле, потому что иначе… Иначе это не любовь, а сделка — когда ты просишь что-то взамен, ждёшь и требуешь. Может быть, через десять лет я научусь любить иначе. Подскажите курсы, где учат любить? Я запишусь и сдам на отлично, но нет никакой гарантии, что не провалю практику.
Мне остаётся только слушать его шаги за стенкой, шум воды в душе, представляя, как он ложится в свою постель. На его потолке блуждают такие же тени, и, возможно, прямо сейчас он, как и я, следит за их причудливой игрой, но только мысли в наших головах кардинально разные. Я прижимаю ладони к груди, чувствуя, как гулко и надрывно бьется под ними мое сердце.
В окна струится лунный свет, сплетая на стенах мерцающую серебряную паутину. Так завораживающе красиво. Звезды вспыхивают и гаснут в бескрайнем небе, отражаясь в черном озере, утопая в глубоких безмятежных водах. Торжественная и пронизанная одиночеством тишина. Стук сердца, редкие шорохи живого дома, шелест нервного дыхания и тяжелые мысли, витающие вокруг призрачным туманом, размытые образы людей, которых больше нет рядом.
Я закрываю глаза, вспоминая счастливый смех матери, улыбку отца и проказы Гектора, пытаюсь вспомнить Джерома. Таким, какой он был, и не могу. Его силуэт растворяется в сумраке, прячется в темных углах подсознания, и я напрасно пытаюсь отыскать его, вытащить на свет.
Беспокойная дрема обволакивает меня, постепенно увлекая за собой в черный беспросветный туннель без снов и видений, и я погружаюсь в него, медленно, тяжело, словно тону в прохладных волнах озера, на который часами смотрю из окна своей спальни. И когда достигаю спиной дна, по глазам ударяет искусственный свет, я слышу грохот открывшейся двери и нетвердые шаги совсем близко. Горячие руки обнимают так крепко, что странно просыпаться и открывать глаза. Его лицо прижимается к моей шее, шумно вдыхая мой запах, сердце неистово бьется напротив моего плеча.
— Ты дрожишь, — произносит он глухо, едва слышно, и я понимаю, что никакой это не сон.
В груди ноет, в окно стучит дождь, в душе поливает ливень. Вспышки молний освещают спальню, разгоняя зловещие тени, далекие раскаты грома постепенно приближаются, и он сжимает меня крепче, словно пытаясь уберечь от грозы… как раньше. Словно забыл, что я давно выросла, и мои страхи изменились, как и я сама.
Стихия всегда сильнее, чем самые крепкие и надежные руки. Есть то, чего я боюсь гораздо больше, чем самую сильную грозу в своей жизни. Он — моя гроза и самый большой страх.
