В среду, 9 февраля 1949 года, Великовские вернулись в Нью-Йорк, в свою квартиру на 113-й улице. Элишева оказалась права. Иммануила ждало великолепное лекарство против депрессии — гранки его книги «Миры в столкновениях». Наконец-то! Книга приобретала зримые черты. Ее уже можно было осязать. Он радовался так же, как тогда, в Берлине, когда держал в руках пахнувший типографской краской первый том «Scripta». Даже больше. Он был похож на ребенка, не имеющего сил оторваться от полюбившейся игрушки. Но «делу время, — потехе час», как говорил когда-то их московский дворник. Надо работать: тщательно вычитать верстку и подумать об эпилоге.
Подумать об эпилоге… Он думал об этом уже несколько лет. По совету одного из рецензентов он убрал первую часть книги, в которой говорилось о более ранних катастрофах, о Потопе. Осталось описание двух последних катастроф. Описание…
Его ли дело давать физическую интерпретацию этих событий? Еще до короткой беседы с Шапли он понимал, что астрономы усмотрят в описываемых событиях противоречия теории, лежавшей в основе ньютоновской небесной механики. Но если тела Солнечной системы электрически не нейтральны, то, кроме гравитации и инерции, речь должна идти об электромагнитном воздействии, о котором Ньютон, естественно, не имел представления. Развитием этой мысли ему хотелось закончить книгу.
Рыцарь шел на противника с открытым забралом.
Великовский обратился к нескольким физикам Колумбийского университета с просьбой подсчитать силу электромагнитного взаимодействия электрически заряженных тел Солнечной системы, хотя считал, что в любом случае в эпилоге не будет никаких цифровых данных, только постановка проблемы в целом.
Мысли Великовского были полностью заняты физикой и астрономией. Может быть, именно поэтому он забыл ответить на письмо главного редактора «Харпер'с Мэгэзин» Фредерика Аллена. Главный редактор одного из самых престижных американских журналов обращался с настойчивой просьбой разрешить опубликовать книгу сериями прежде, чем она выйдет в издательстве «Макмиллан», или в одной-двух статьях изложить ее содержание. Аллен писал, что несколько лет назад он услышал о книге от Путнэма, а недавно Путнэм дал прочитать верстку книги. И он, и другие сотрудники журнала были потрясены. А один из них, мистер Лараби, вдохновленный мыслями Великовского, даже подготовил материал для журнала и хотел бы получить у автора книги разрешение опубликовать его. Аллен предлагал очень высокий гонорар за публикацию книги «Миры в столкновениях» в их журнале.
Письмо Аллена пришло еще в марте. И вот сейчас, в сентябре, Путнэм попросил Великовского встретиться с мистером Лараби.
Эрик Лараби пришел к Великовскому вместе с Путнэмом. Как только Лараби переступил порог скромной квартиры на 113-й улице, он сразу почувствовал что-то необъяснимое, что отличало этот дом от домов знакомых ему американских интеллектуалов. Атмосфера еврейской традиционности в сочетании с просвещенным европейским либерализмом царила здесь. Но более того — непонятно, каким образом, сегодня здесь можно было безошибочно определить, что вчера здесь слушали классическую музыку — словно звуки трансформировались в запах. И запах музыки наполнял этот дом.
Лараби принес с собой список, содержавший двадцать тщательно продуманных вопросов. Великовский подробно, нередко выходя за рамки опубликованного в книге, ответил на каждый из них. Он мысленно улыбался, видя, как Путнэм «подает» его новому человеку, к тому же — восходящей звезде на журналистском небосводе.
Путнэм действительно гордился Великовским, как честолюбивый отец гордится гениальным ребенком.
Скептичный по натуре, Лараби заранее настроил себя соответствующим образом — не удивляться, не поддаваться обаянию человека, о котором он был наслышан, и, конечно же, не восхищаться. И, тем не менее, личность Великовского произвела на него колоссальное впечатление, даже большее, чем книга, которую он прочитал несколько раз подряд.
Слава Богу, ему приходилось общаться даже с китами американской науки. Но ничего подобного он не встречал. Перед ним сидела живая «энциклопедия», мгновенно «выдававшая информацию» из различных далеких друг от друга областей науки. Дело было не только в феноменальной памяти. Великовский не просто обладал невероятным запасом знаний. Все, о чем он говорил, было прочно взаимосвязано. Для него не существовало границ между гуманитарными, естественными и точными науками. Здание знания у Великовского было единым, как и окружающий нас мир. Даже обладая скептическим складом ума, трудно было не удивляться этому.
Лараби постеснялся прочитать свою статью и сказал, что еще раз прочитав книгу, напишет другую. Великовский попросил его ограничиться проблемами, которые возникают в связи с его теорией, и, главное, не упоминать Венеру.
