Василий Комаревский, с которым он несколько лет учился в 9-й Московской гимназии, сейчас, оказывается, профессор-химик Иллинойского технологического института.
Недавно он почему-то получил размноженную на мимеографе статью какой-то Пайн-Гапошкин, профессора из Гарварда. Ему это не понравилось уже само по себе, потому что он не имеет никакого отношения к астрономии, и было ясно, что тут попахивает чем-то непорядочным, тем более, что краем уха он уже слышал о каком-то давлении на компанию «Макмиллан». А тут еще фамилия Великовский. Не Мончик ли это? Именно он способен на нечто экстраординарное, что может разворошить профессорский муравейник. Выяснил — действительно Иммануил Великовский. Ну, а дальше — в лучших традициях 9-й гимназии.
Великовский был несказанно рад дорогому гостю. Он представил его Элишеве.
Атмосфера взаимной симпатии вытеснила тягостное настроение, вызванное статьей в «Рипортер».
Уже после получения мимеографического экземпляра Комаревский прочитал обзор Эрика Лараби в «Харпер'с». Интересно. Но ничего определенного сказать по этому поводу он не может. Попросил Великовского, если нетрудно, «сделать доклад для неуча». Великовский, ни разу не перебиваемый, рассказывал около часа.
— Ну что ж, мне это кажется убедительным. Но ведь я не специалист. В любом случае, у тебя это логичнее, чем у Лараби.
Великовский показал Василию оба варианта статьи Пайн-Гапошкин.
— Понимаешь, даже полная остановка вращения Земли в течение шести часов на широте Египта, где линейная скорость 900 миль в час, ощущалась бы человеком весом в 75 килограммов как толчок силой в 150 граммов. Что касается атмосферы и гидросферы, то с ними произошло бы именно описанное мною. Гапошкин поняла это.
Она увидела, что теряет единственный контраргумент, и попросту сжульничала в «Рипортере» — «забыла» упомянуть «временной фактор» — шесть часов. У читателя может сложиться впечатление, что речь идет о мгновенной остановке вращения Земли. А что ты скажешь о критике языка и стиля книги, которую она не читала?
Комаревский помолчал, а затем очень серьезно ответил:
— Ты должен был ожидать именно такую реакцию.
— Но почему? Научную критику, обоснованные возражения, постановку ключевых экспериментов, подтверждающих или опровергающих мою теорию. Но обструкция?
Почему?
— Мончик, ты — психоаналитик. Тебе и карты в руки. Но, как говорится, со стороны лучше видно. Пожалуйста, несколько резонов. Во-первых, ты — не член корпорации — ворвался в тесную компанию, и без тебя сомневающуюся в благополучии их науки. Во-вторых, ты сделал то, что хотели бы сделать корифеи, пробудив у них чувство зависти в самой низменной форме. В-третьих, а, возможно, это и есть во-первых, наши корифеи-астрономы — важные либералы и борцы за мир. Этим сподручнее заниматься, чтобы каждый день фигурировать на первых полосах газет, чем делать научные открытия. Заметил ли ты, что многие прекраснодушные живут на ренту со своего прошлого? У этих борцов-либералов выработался комплекс преследования. Их, как они считают, преследуют оголтелые реакционеры, их преследует военно-промышленный комплекс, они не уверены в том, что публика принимает их за посланцев Бога на земле, а тут еще появляется какой-то Великовский, выставляющий напоказ их неприглядную наготу. А ты хочешь, чтобы они тебя любили!..
Элишева ушла на кухню, и они снова заговорили по-русски. Обсуждали природу левизны американских интеллектуалов.
— Понимаешь, Мончик, беда заключается в том, что каждый астроном или химик считает себя знатоком в обществоведении. Убийственный дилетантизм людей, лишенных, к тому же, полноты информации.
— Скажи, Вася, читал ли ты когда-нибудь Маркса?
— Пытался. Но после нескольких страниц «Капитала» отказался от этого занятия, поняв, что из меня не получится просвещенный левый.
— Было бы весьма желательным, чтобы просвещенные левые прочитали Маркса. А если хоть раз прочитали, попытались бы осмыслить, что это такое.
— Неужели у тебя и на это хватило времени? Ты удивляешь меня сейчас не меньше, чем в гимназические годы. Так в чем там дело у Маркса?
