С красным шнурком в руке Эстерка погрозила насмешливому глазу Менди: «Сейчас ты увидишь!..» И уже немного спокойнее начала обдумывать, где можно будет применить такую находку. Она довольно быстро вспомнила, что в погребе есть крюк. Крепкий железный крюк, вмурованный в стену на высоте четырех аршин. Словно специально для нее приготовленный. На этом крюке всегда висело копченое мясо и засоленные говяжьи языки. Теперь, случайно, он как раз был свободен. Вчера на праздновании бар мицвы все мясо съели. Полностью освободили черный крюк. Будто знали, что он понадобится хозяйке… Так что же она еще топчется на этом свете? Чего еще ищет в этом большом скучном доме? Что ей надо здесь, среди раскормленных служанок, в ежедневной сытой суете со всеми этим зваными и незваными гостями, с наглыми мясниками, с лживой Кройндл и нечестивым единственным сыном?
Ее выгоревшее сердце вдруг наполнилось надеждой на скорое, очень скорое избавление. Вырванный шнурок она быстро-быстро намотала в клубок вокруг ладони, запихнула в полуоткрытый корсаж и прикрыла платком. «Ничего, я еще в здравом уме, — приободрившись, подумала она. — Теперь — книга, книга!»
Она схватила «Царя Эдипа» со стола, быстро засунула обратно на полку и выровняла все корешки стоявших на ней книг. Хорошо, что она этого не забыла!.. Ни следа не должно остаться от того, что она пережила здесь наедине с собой за эти страшные полчаса, никакого намека на тайну, которую она уносит с собой в погреб.
Свернутый шелковый шнурок шевельнулся на ее теплой груди, распрямив свои скользкие кольца, как змея… Это движение пронзило Эстерку ужасом. Какое-то мгновение она еще продолжала стоять в растерянности, прислушиваясь. Ей показалось, что шнурок живой… Но после краткого колебания она направилась к двери. Как можно быстрее — вниз, в подвал. Скорее освободиться ото всех излишних прикосновений и страхов этого мира. Но… само собой, никто не должен был сейчас увидеть, как она пробирается туда.
Медленно-медленно она повернула медную ручку, осторожно, будто живую. Чуть приоткрыла дверь, осторожно выглянула в щель между портьерами. Она только взглянула и тут же со сдавленным вскриком захлопнула дверь и изо всех сил потянула ручку на себя.
За портьерами стоял тот, кого она меньше всего хотела бы встретить на своем последнем пути, — Алтерка.
Эстерка удерживала дверную ручку обеими руками, а сердце ее едва не лопалось от напряжения и страха. Но тот, кто тянул дверь снаружи, был сильнее. Его не по годам крепкие руки были решительнее.
В отчаянии, которое удвоило ее силы, Эстерка, может быть, еще и справилась бы. Но тот, кто находился по ту сторону двери, вдруг сменил силу на мягкое слово:
— Мамочка, почему ты прячешься? Почему не впускаешь меня?
Эти слова словно молотком ударили по ее голове и пальцам. Она отпустила дверную ручку, пошатываясь, отступила назад и обрушила свое полное тело, как в могилу, в кресло реб Ноты. Свое позеленевшее лицо она закрыла обеими руками. Она была растеряна, совершенно растеряна… А тот, кого она меньше всего хотела сейчас видеть, ворвался в кабинет, как разбойник. Так, по крайней мере, ей показалось.
Ей хотелось закричать от страха. Однако веселое и удивленное выражение лица сына, которое она разглядела сквозь пальцы, немного успокоило Эстерку. То есть он сам даже не знал, что на самом деле произошло?..
Теперь она вытягивала из своей искалеченной души последние остатки показного равнодушия, которое осталось в ней после шести лет игр в жениха и невесту с Йосефом… Она выхватила это равнодушие, как изогнутую саблю из разорванных ножен, и устремила на своего единственного сына якобы удивленный взгляд. Даже притворилась, что вот-вот улыбнется:
— Ах, смотри-ка! Это, оказывается, ты?..
Точно с такой же фальшивой веселостью сын напевно ответил:
— Да, мама. А кого ты ожидала увидеть? Нищего?
Она пристально молча посмотрела на него, ища в его масленых глазках признаки растерянности, печали мальчишки, только что потерявшего невинность… И не нашла. Напротив, какая-то самоуверенность маленького победителя чувствовалась в нем. Нахальство молодого петушка, который впервые грубовато прокукарекал…
Оказалось, что Алтерка сразу же распознал особую пронзительность этого взгляда, особую горечь на ее лице, которое всегда смотрело на него с такой любовью. Потому что его самоуверенный голосок сразу же изменился, а светловолосая голова чуть опустилась.
— Мамочка, — сказал он и сделал к ней маленький шажок, — я ведь повсюду тебя ищу. Кройндл сказала, что ты здесь, у дедушки.
Эстерка стала нервно потирать холеные руки, разглядывая подстриженные ногти, и почти гневно буркнула:
— Что ты от меня хочешь? Я занята.
— Мамочка… — неуверенно погладил он ее по спине и сразу же отдернул руку, будто обжегся. Обжегся о выражение отвращения и страха, появившееся на ее лице. — Мамочка, — снова начал он, на этот раз держа руки опущенными по швам, как маленький солдат, — почему ты говоришь как-то так?
— Как я говорю?
