— Через месяц или два будет поздно. Сегодня я была так потрясена — сначала на кухне, потом — в погребе. У меня ничего нет. Со мной в первый раз такое.
— Не может быть! Я был так осторожен. Так осторожен. Как огня опасался…
— Испугался? Не бойся. Я с тобой к раввину не пойду. Я играла и проиграла. Эстерка была плохой учительницей. Но каждый платит за себя сам. Будь здоров!
— Кройндл, погоди немного! Не уходи. Мы найдем какой-нибудь выход.
— С этим у меня проблемы нет. В моем родном Лепеле меня ждет выход, найденный моим отцом. Правильный выход. — Она чуть-чуть всхлипнула, но сразу же взяла себя в руки и повелительно сказала: — Ну, хватит. Проводи меня!
Из его холостяцкой комнаты она твердыми шагами вышла в темную аптеку.
— Но ты должна понять, — побежал за ней жалкими, мелкими шажками Йосеф, — ты должна понять, что я не могу вот так сразу же, на месте, сделать то, что ты от меня хочешь. Ведь все… весь город будет смеяться. Эстерка мне отказала, и я от злости женился на тебе… на тебе…
Кройндл на мгновение остановилась:
— На ее служанке — хочешь ты сказать?
— Нет, не это… на ее родственнице.
— На ее бедной родственнице, — поправила Кройндл. — На ее бедной тени. Я понимаю. Это уже не имеет значения. Будь здоров!
Он попытался схватить ее за руку, но она резко вырвалась. Искалеченная дверь хрипло звякнула остатками своих стекол и зашуршала потрепанными жалюзи.
Он остался стоять с полуоткрытым ртом в темной прихожей. Сегодня утром от него ушла Эстерка. Теперь ушла и ее тень. Кройндл права. Ведь это так естественно! Не имеет больше смысла бегать за ними обеими.
В тот же вечер, когда бывшая тень Эстерки прощалась со своим прошлым у Йосефа в аптеке, настоящая Эстерка собралась с силами и потихоньку встала со своей застеленной соломой кровати. Несмотря на сердечную слабость и на запрет врача.
С уходом Кройндл из дома она осталась без надлежащего надзора. А зимние сквозняки, дующие через разбитые и плохо заткнутые окна, понемногу настолько заморозили ее усталое тело, что Эстерка почувствовала, что ей сейчас лучше двигаться.
Во всех комнатах царили гулкая пустота и беспорядок, оставшийся после разгрома. Из дальней кухни доносились неразборчивые голоса и стук молотков. Там ремесленники исправляли все, что можно было исправить, а служанки прибирали то, что можно было прибрать ночью. Ни о каком отдыхе при таком шуме Эстерка не могла и подумать. А о том, чтобы нежиться в постели, как она привыкла, уж конечно, нечего было и помышлять.
Тогда она сделала над собой усилие и встала. Потихоньку укуталась в свою беличью ротонду, которая уцелела, потому что Эстерка была в ней, когда сидела в подвале. Одевшись, Эстерка пару раз прошлась по большому дому. Повсюду она наталкивалась на все новые следы бушевавшего здесь сегодня бунта. Рядом с большой столовой она остановилась. Широкая дверь была закрыта. Два часа назад, когда Эстерка еще лежала на своей поломанной кровати, ей показалось, что она слышит топот тяжелых ног в столовой и сопение, будто там тащили что-то тяжелое. Теперь она расслышала здесь, за закрытой дверью, размеренный печальный голос, как будто кто-то читал слихес[73] себе самому. Она медленно взялась за дверную ручку, приоткрыла дверь, заглянула и тут же отступила назад. На грязном полу, с двумя горящими свечами в головах, накрытый черным покрывалом, лежал покойник. А какой-то бедный еврей сидел рядом с ним на низенькой скамеечке и сонно бормотал псалмы.
— Кто это? — едва дыша, спросила она этого еврея.
— Ну, э-э!.. — показал тот на свой рот, давая понять, что не может прервать чтение. — Хацкл!..
Эстерка быстро прикрыла дверь и, понурив голову, пошла прочь по длинному коридору. Пару раз она оглядывалась, как будто боялась, что запертая тоска смерти с двумя горящими свечами будет ее преследовать… Только вчера в большой столовой так веселились. Алтерка читал свою проповедь, и она радовалась. А сегодня…
Как будто из тумана выплыли слова, которые она, казалось, давно уже забыла. Они сливались в строки и, как погребальный колокол, гулко звенели:
Она вспомнила, что Йосеф, ее бывший жених, когда-то разучивал с ней эти чеканные строки, чтобы улучшить ее русское произношение. Это было через некоторое время после возвращения из Петербурга. Тогда, — вспомнила Эстерка, — она схватилась за сердце и не дала ему декламировать дальше. Ее охватил страх. Она сама не знала почему. Может быть, потому, что эта декламация чуть-чуть напоминала ей про преждевременную смерть Менди, про покинутую богато меблированную квартиру в Петербурге. Но не это было тогда главным… Теперь она видела, что не напрасно у нее тогда защемило сердце. Намного ярче и острее, чем в Петербурге, осуществилось теперь, шесть лет спустя, то, что было сказано в этом стихотворении:
