Первым пал тот, чье дьявольское хладнокровие, энергия и расчетливость сыграли главную роль в успехе заговорщиков.
Он чувствует себя римским триумфатором, спасшим отечество от чудовища, и "громко восклицает об услуге, оказанной им государству и человечеству". "Мы были, может быть, на краю действительного и несравненно большего несчастья, а великие страдания требуют сильных средств, - говорит Пален своим почитателям. - Я горжусь этим действием как своей величайшей заслугой перед государством".
Саксонский посол Розенцвейг был совсем другого мнения. "Пален не думал бы о смене монарха, - писал он, - если бы не был убежден, что благодаря непостоянству императора ему самому рано или поздно предстояло падение и что чем выше его положение, тем ниже ему придется пасть..."
Играя роль патриота, Пален всячески отгораживается от "гнусных убийц". В беседе с Ланжероном он говорит: "Наступил ожидаемый момент. Вы знаете, что произошло. Император погиб и должен был погибнуть; я не был ни свидетелем, ни действующим лицом в его смерти. Я предвидел его кончину, но не хотел принимать участия в этом деле, так как дал слово великому князю".
"Странный ход мыслей, - замечает Ланжерон, - он не был действующим лицом при убийстве Павла, но поручил совершить это дело Зубовым и Беннигсену. Пален знал, что он хочет".
"...Падение Палена летом 1801 года было делом рук императрицы, продолжает Ланжерон. - Она знала достаточно о происходившем во время убийства Павла для того, чтобы страдать при мысли о том, что граф занимает выдающееся положение в непосредственной близости к Александру..."
Поводом для отставки Палена послужил, казалось бы, ничтожный случай. "Сектанты, благодарные покойному императору за его участие и разрешение совершать службы в церквях, - пишет Саблуков, - подарили императрице икону, на которой была надпись, взятая из книги Царств: "Хорошо ли было Симирию, задушившему своего господина". Мария Федоровна велела повесить икону в церкви воспитательного дома. Пошли разговоры, которые дошли и до Палена. Он потребовал от священника, чтобы тот икону убрал, но, ссылаясь на распоряжение императрицы, тот сделать это отказался.
Тогда возмущенный Пален решил переговорить с Александром. Дождавшись удобного момента, он рассказал обо всем государю, но тот неожиданно вспылил: "Не забывайте, что вы говорите о моей матери, - с раздражением ответил он, - впрочем, не может быть, чтобы надпись была такой, как вы говорите; я хочу видеть икону", - продолжал он, смягчившись. Не в пример отцу он не был столь доверчив... Императрица показала икону и объяснилась с сыном. На все его доводы и возражения она отвечала одно: "Пока Пален будет в Петербурге, я туда не вернусь!"
В. Ю. Виельгорский: "Пален вообразил, будто находится в такой милости, что можно бороться с императрицей, но ему следовало бы быть осторожней... Императрица - женщина, она обладает большим упорством, сын ее любит и уважает ее, игра неравная..."
"Когда однажды граф Пален, как обычно, явился на парад в нарядном экипаже, запряженном шестеркой, вылез из экипажа, то принужден был выслушать от адъютанта государя приказ немедленно оставить столицу и отправиться в свои курляндские имения. Пален повиновался, не проронив ни слова. Издан был рескрипт об увольнении со службы генерала от кавалерии Палена, - пишет Саблуков. - В этой истории известную роль сыграл Панин, который впоследствии писал: "Будучи министром при императоре Александре, я принял сторону вдовствующей императрицы. Когда граф Пален по поводу иконы хотел очернить ее в глазах государя, я, и я один, устранил возникшие между ними недоразумения". Вскоре, однако, и судьба Панина решилась в том же роде, как и судьба Палена, - замечает Саблуков. - ...Удивительна судьба Панина, образ мысли и действия которого были всего более безобидны; он подвергся более тяжелому преследованию, чем кто-либо из других участников происшествия".
Уже 12 марта в Петровско-Разумовское под Москвой, где жил тогда Панин, отправляется императорский курьер. Спустя девять дней Никита Петрович с необыкновенной сердечностью был принят государем. Обняв старинного друга императорской фамилии, Александр со слезами на глазах произнес: "Увы, события повернулись не так, как мы предполагали..." Они горячо верят, что, будь Панин в столице, несчастья бы не случилось...
Верят в это и другие сторонники Панина. Воронцов писал ему из Лондона: "Для России несчастье, что вы были в отсутствии при вступлении на престол Александра. Начало этого царствования носило бы совсем иной характер". И Панин ему отвечает: "Не знаю, было бы мое присутствие здесь в момент вступления на престол императора Александра полезно этому прекрасному государю; но верно то, что я с опасностью для моей собственной жизни сопротивлялся бы позорным делам, совершенным погрязшим в пороках разбойничьей бандой".
В этот же день Панин назначается министром иностранных дел.
