Восемь новых Мастеров стояли рядом, и я заметил ещё одну особенность — они двигались синхронно, словно чувствовали друг друга.
Вершинин потёр виски, морщась:
— Странное ощущение… Будто эхо в голове.
— У меня тоже, — откликнулась Сомова. — Как… как шёпот на краю сознания.
Зарецкий внезапно повернулся к Ольтевской-Сиверс:
— Ты сейчас подумала о своей сестре?
Аристократка побледнела:
— Откуда ты…
— Не знаю, — растерянно ответил алхимик. — Просто… почувствовал тревогу. И образ молодой девушки мелькнул.
Остальные начали переглядываться с растущим беспокойством.
— Это эмпатический резонанс, — пояснил я. — Побочный эффект группового ритуала. Вы прошли Испытание вместе, ваши сознания были связаны двенадцать часов. След остался.
— Насколько сильный? — обеспокоенно спросил Арсеньев.
— Вы не читаете мысли друг друга, если вы об этом. Только… отголоски сильных эмоций. Страх, радость, боль — в моменты пиковых переживаний остальные могут уловить эхо. С расстоянием эффект слабеет. За пределами километра — исчезает совсем.
— Откуда вы столько всего знаете? — пробормотала Сомова.
— Много читал, — сухо отрезал я.
Вельский задумчиво кивнул:
— Мы теперь, как старатели в одной артели. Начинаешь чувствовать, когда напарнику плохо, даже не видя его.
— Примерно так, — согласился я. — Со временем научитесь это контролировать. Или хотя бы игнорировать. Пока же… придётся привыкать, что вы не совсем одни в своей голове.
— Не совсем одни… — повторила Кронгельм. — Знаете, после того одиночества в погружении, когда я чуть не растворилась в воздухе… Это даже успокаивает. Знать, что рядом есть те, кто прошёл через то же самое.
Они переглянулись с новым пониманием.
— Мы связаны навсегда? — спросила Ольтевская-Сиверс.
— Боюсь, что да. Теперь вы будете чувствовать, когда кто-то из вас влюбится, напьётся или съест что-то несвежее, — ответил я с усталой улыбкой.
— Прекрасно, — фыркнул Вельский. — Восемь человек, которые знают о твоём похмелье. Как это назвать? Кошмарная Восьмёрка?
— Или Братство Страдальцев, — подхватила Соболева.
— Круг Восьми звучит достойнее, — вмешался Арсеньев. — И короче.
— Круг Восьми… — повторила Кронгельм. — Пожалуй, лучше, чем «Восемь бедолаг, связанных магией».
Все невольно улыбнулись, снимая напряжение после испытания.
В их глазах читалось осознание произошедшего. Они прошли через невозможное и вышли изменёнными. Сильнее, чем были. И связанными узами крепче кровных.
Через четверть часа я направлялся к дому, мечтая о сне, когда увидел бегущего Коршунова. Начальник разведки никогда не бегал без крайней необходимости, а раньше и вовсе не смог бы бегать. По крайней мере, хорошо, что он активно использует новую ногу.
— Прохор Игнатич! — он остановился, тяжело дыша. — Академический совет… Они ответили на ваше обращение.
— И?
Коршунов протянул скрижаль.
Я прочитал первые три строчки документа и почувствовал, как усталость сменяется ледяной яростью.
— Сукины дети…
С каждой строчкой внутри меня всё сильнее разгоралось бешенство.
«Постановление Академического совета по вопросу нелицензированной образовательной деятельности в Марке Угрюм…» — начиналось послание витиеватым канцеляритом.
Юридические меры били наотмашь. Отзыв магических лицензий у всех, кто уже поддержал меня и всех преподавателей, которые согласятся работать в Угрюме. Полное отлучение от магического сообщества — никаких конференций, библиотек, исследовательских центров. Но самым мерзким был пункт о детях — любой ребёнок, обученный в Угрюме, объявлялся «нелегитимным магом». Его диплом не признают нигде в Содружестве, он не сможет устроиться на работу. Любые исследования, проведённые у нас, заранее объявлялись лженаучными.
Экономические санкции добивали — полное эмбарго на торговлю магическими материалами с Угрюмом. Никакой нам Эссенции, Реликтов и артефактов от лицензированных торговцев.
А социальные меры… Я стиснул зубы, читая о планируемой пропагандистской кампании. Обвинения в шарлатанстве, утверждения, что я калечу детей опасными экспериментами, подвергаю их смертельному риску ради собственных амбиций.
— Сукины дети… — повторил я, чувствуя, как усталость после ритуала полностью испаряется, сменяясь лихорадочной бодростью.
Коршунов молча наблюдал за моей реакцией. Я готов был смять скрижаль, но удержался и зашагал к дому. Разведчик поспешил следом.
— Прохор Игнатич, может, стоит обдумать…
— Обдумывать нечего, — отрезал я, врываясь в кабинет. — Они хотят войну — получат войну.
Я достал свой личный магофон и активировал режим записи. Несколько секунд собирался с мыслями, обдумывая стратегию. Нужно было не просто ответить на их выпад, но превратить их атаку в собственное преимущество. Они дали мне повод для публичного выступления — недоумки. Затем начал говорить, глядя прямо в записывающий кристалл артефакта:
— Подданные Содружества, добрый день. Час назад Академический совет опубликовал своё постановление относительно академии магии Угрюма. Я зачитаю вам эти санкции полностью, чтобы каждый понял истинное лицо тех, кто называет себя хранителями магического знания.
