«Он бы не взглянул на тебя дважды, — цинично подсказал внутренний голос. — Да, ты создала Северных Волков, но разве это сравнится с тем, что сделал он? Превратил деревню в крепость, объединил округу, противостоит могущественным врагам. А ты? Наёмница с громким титулом. Твои люди следуют за тобой из-за денег и репутации отряда, а его — готовы умереть по одному слову. Ты в командира играешь, а он им и является».
Это было неправдой, и где-то в глубине души княжна это понимала. Её Волки шли за ней в огонь и воду не из-за денег. Она знала каждого по имени, помнила их жён и детей, лично навещала раненых и семьи погибших. Половину заработанного тратила на лучшее снаряжение и лекарей для своих людей, следила, чтобы вдовы и сироты получали достойное содержание. Ни разу за пять лет не послала бойцов туда, куда не пошла бы сама.
Это создало нечто большее, чем просто наёмный отряд — это создало семью, готовую убивать и умереть друг за друга.
И всё же рядом с Прохором все её достижения казались… незначительными. Словно она всю жизнь гордилась умением разжигать костёр, а потом встретила человека, повелевающего огненными бурями.
Да и в глазах Платонова она видела уважение, когда сражалась плечом к плечу с его людьми. Слышала одобрение в голосе, когда озвучивала свои идеи по усилению фортификаций. Чувствовала… что-то ещё, неуловимое, когда их взгляды встретились там, в самом первом сражении.
Машина резко затормозила, вырывая из размышлений. Впереди показались огни Угрюма.
— Приехали, — коротко бросил Прохор, первым выпрыгивая из кабины.
Ярослава смотрела, как он отдаёт распоряжения, организует разгрузку раненых, контролирует доставку собранного Лунного покрова. Каждое движение выверено, каждое слово — на своём месте. Командир и лидер в своей стихии.
Отец был похож — та же спокойная уверенность, та же способность одним словом вселить веру в победу. Но даже отец не обладал этой… силой. Прохор не играл в князя — он им был, даже без титула и земель.
«Я могла бы ему подчиниться», — мелькнула предательская мысль, и княжна почувствовала, как пылают щёки. — «В бою и… не только».
Сердце пропустило удар, а по спине пробежала дрожь. Засекина стиснула кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла, возвращала контроль.
Она резко мотнула головой, отгоняя наваждение. Нельзя. Глупо. Опасно. У неё есть цель, и эта цель — не романтические грёзы.
И всё же…
Ярослава вспомнила о долге. Танец, который она проиграла в споре. Тогда, в пылу соревнования, это казалось досадной мелочью. Сейчас же мысль о том, что придётся танцевать с Прохором, кружиться в его руках под музыку…
Княжна поймала себя на том, что улыбается.
«Один танец, — пообещала она себе. — Всего один, а потом — обратно к делам».
Но даже произнося эти слова в мыслях, Ярослава знала, что обманывает себя. Потому что впервые за долгие годы потребность в отмщении не занимала все её мысли. Впервые появилось что-то, ради чего хотелось жить, а не только выживать. И это пугало её больше любого врага.
А перспектива танца с молодым воеводой не казалась такой уж неприятной обязанностью.
Скорее наоборот.
Вокруг царила суета — возвращение колонны, разгрузка раненых, громкие голоса бойцов, рассказывающих о бое. Но в моей голове звенела тишина. Я стоял во дворе острога перед двумя накрытыми плащами телами и не слышал ничего, кроме этого проклятого звона. Михаил Сурков и Пётр Ивашин — оба из числа первых дружинников, пришедших ко мне ещё в начале весны. Они прошли Мещёрское капище, выжили во время нападения польских наёмников, и вот теперь их земной путь окончился на поляне рядом с Копнино…
— Кто-то должен сказать их семьям, — тихо произнёс стоящий рядом Борис.
— Я сообщу, — ответил я, не отрывая взгляда от погибших. — Это моё бремя.
Первым я навестил дом Сурковых. Небольшая изба на окраине Угрюма, аккуратный огород, дымок из трубы. Анна открыла дверь, и по моему лицу всё поняла. Её руки дрогнули, схватились за косяк.
— Михаил? — выдохнула она.
— Он погиб как герой, защищая товарищей, — сказал я, глядя ей в глаза. — Если бы не он, мы бы потеряли больше людей.
Женщина медленно осела на порог. Из-за её спины выглянули двое детей — мальчик лет десяти и девочка помладше.
— Папка? — тихонько спросил мальчишка, и в его голосе уже звучало понимание.
Я присел на корточки перед ними. Подбирать слова в такой ситуации было мучительно. В сотню раз хуже, чем если бы меня пырнули ножом, но такова ноша лидера.
— Твой папа больше не вернётся. Это больно, и будет болеть долго. Он был хорошим человеком, и спас жизнь своему товарищу, прикрыв его от чудовища.
Мальчик кивнул, стиснув зубы. Пытался быть мужчиной.
— Я не дам вам пропасть, — произнёс я с железной уверенностью. — Клянусь.
Анна подняла на меня покрасневшие глаза.
— Он… он не мучился?
Я качнул головой.
— Нет.
Следующей была вдова Ивашина — Марфа. Пётр оставил после себя беременную жену и трёхлетнего сына. Когда я сообщил ей о гибели мужа, она не заплакала. Просто стояла, прижимая к себе округлившийся живот, и смотрела куда-то сквозь меня.
