Таким же образом «владетелем над станы» титуловали его в грамотах из Москвы[1411]. С приходом к власти Карла II московское делопроизводство без труда вернулось к королевскому титулу. Титул «владетеля» применялся к регионам, которые считались в Москве более низкими по статусу, чем имперские и королевские. Владетели правили в зависимых от Турции Молдавской и Мутьянской землях[1412]. При этом в республиканских по устройству Венеции и Флоренции правителями-адресатами были «гран великий князь» или «рандука», «князь» или «князь и господин», что отдаляло эти государства от революционной Англии и приближало к посольской норме[1413].
Благо, таким образом, понимается как всеохватное богоугодное делание (радение, служба), исчерпывающее гражданскую роль подданных и препятствующее мятежам и бесчинствам. Первыми среди равных будут и монархи в самых разных значениях, в числе прочих они – граждане своего православного отечества. Учителя будущего царя Федора Алексеевича (прежде всего, Симеон Полоцкий) привили ему любовь к польской культуре, сказавшуюся на ходе реформ в духе шляхетской республики в 1676–1682 гг.
В опричной и послеопричной России возникали характерные формулы общего дела, которые были направлены на сплочение элит вокруг монарха. Помимо чрезвычайного крестоцелования действовал принцип общих пиров и трапез, который закрепился в правление Бориса Годунова. Придя к власти, царь Борис Федорович ввел особую присягу себе и своим потомкам, обязательную трапезную молитву о многолетии царской семьи с испитием чаши о здравии господаря «на трапезах и вечерях»[1414]. Обычай отразился в таком сатирическом памятнике XVI–XVIII вв., как «Повесть о бражнике» (в 1664 г. попавшем в список «отреченных книг»)[1415]. Несмотря на закрытый и предписанный формат присяг, клятв и здравиц, они выполняли более широкую социальную функцию, формируя образы царя и царской семьи как главной ценности не только для бюрократии и элиты, но и для низших слоев. Этот образ наполнялся ритуальными смыслами благодаря таким церемониям, как Шествие на осляти или Водосвятие, публичному празднованию рождения царских детей и именин царя и представителей его семьи, а также благодаря публичным казням «изменников» и «богохульников». И Григорий Котошихин, и Юрий Крижанич видят в публичных церемониях важный ресурс для сплочения московского «народа». Впрочем, использование официальной московской документации, а в равной мере записок иностранных агентов о России для выявления республиканских дискурсов крайне затруднено. Если властные образы «общего дела» излучают репрессивные политические значения и весьма незначительно ретушируют «дело государя» теми или иными формулами совместного делания, то для иноземных агентов политические формы были по определению скрыты фигурой высшей власти и ее ведомств, бросающих тень на любые самостоятельные репрезентации. Сопротивление высоким языкам в городской сатире XVII в. не складывается в доктрины, однако намечает в своем роде протестные светские и шутовские ритуалы «босоты и наготы»[1416].
Если не считать тирании и деспотии, которые, как мы уже говорили, московские цари за собой признавали, пусть и неохотно, то основные формы правления и передачи власти выявились в России в годы Смуты. Их оказалось не менее семи, хотя не все рассмотренные нами ниже были отделимы от других форм. Это не значит, что самим властям и мыслителям XVII–XVIII вв. никогда не приходилось рассматривать их обособленно друг от друга, а иногда подыскивать различия между данными формами, понимая при этом, что на практике они связаны между собой.
Первая может показаться очевидной – для конца XVI в. таковой была передача престола от отца к старшему сыну, восходящая напрямую к эпохе Октавиана Августа и к его родичу или просто-таки брату Прусу. Соблюдение этой формы требовалось даже для тех правителей, которые выпадали из прямого родства с последними Рюриковичами. Вместе с тем не менее очевидно, прямо следует из всего дошедшего комплекса источников о наследовании власти в России XV–XVIII вв., что нигде этот принцип до указов Петра I и Павла I не декларировался и не обсуждался. Он не был не только запрещен к какому-либо пересмотру со стороны подвластных, но и сами власти не считали его предписанным и безусловным к исполнению. Наследование престола в начале XVI в. Василием III, а в конце XVII в. Иваном и Петром Алексеевичами вносило неизбежные поправки в непровозглашенную идеальную модель[1417].
