Обязательства высшей светской власти и земли выросли обоюдно. Было бы неверно считать, что эти клятвы вносили ограничения только в полномочия власти. Если не считать ссылки на целование креста Ивану IV в окружной грамоте царевича Дмитрия Ивановича (Лжедмитрия I) от ноября 1604 г. (в достоверности которой можно сомневаться)[1433], до времени царя Федора Ивановича нет прямых свидетельств о приведении к крестоцелованию всего правоспособного населения Российского царства. Даже сторонники договорных отношений (например, Федор Карпов или Андрей Курбский) не упоминают никаких взаимных клятв при Василии III или Иване Грозном и к таковым не призывают. Соборное утверждение Бориса Годунова на царство, по всей видимости, сопровождалось всенародным крестным целованием о верности царю и его потомкам по формуле:
На том, рече, целую крест, как в сей записи писано[1434].
Утвержденные грамоты 1598 г. хранились в царских палатах и Успенском соборе Кремля[1435]. Лжедмитрий I привел население к присяге в июне 1605 г. После его свержения царица-инокиня Марфа Нагая и царь Василий Шуйский пытались снять клятвенные обязательства перед царем Дмитрием Ивановичем, представляя их как клятвопреступные по отношению к более ранним обязательствам патриарху Иову. В то же время Лжедмитрий II в своих грамотах (в частности, в Смоленск в апреле 1608 г.) допускал прощение для всех присягнувших на верность Шуйскому и даже для самого московского узурпатора (хотя они забыли царское крестное целованье ему, то есть еще Лжедмитрию I), но считал исконным и нарушенным кознями Бориса Годунова крестное целование себе и Ивану IV:
И его Борисовы советники Богдан Яковлев сын Бельской, да Ондрей Петров сын Клешнин, да Василей Щолкалов отрынули от себя его злокозненный умысл и прынесли искреннюю благодать во сердцех своих, и помня нам великим государем крестное целованье, как блаженное памяти государу нашому батюшку цару и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии и нам крест целовали…[1436]
Этот вымысел свидетельствовал об остроте для Лжедмитрия II, как и для царя Василия Ивановича, вопроса о снятии общей присяги царю Борису Федоровичу. Из сказанного следует, что соборные гарантии всей земли на воцарение Бориса Годунова современниками воспринимались как общегосударственная присяга. Подобные присяги повторялись при каждом новом правителе в Москве, а сам этот механизм вплоть до решений Земского собора 1613 г. был беспрецедентным в истории России соединением присяги на верность и соборных выборов нового монарха и династии. В этих условиях названные выше крестоцеловальные записи избираемых на трон правителей перед землей задумывались в качестве Pacta conventa, но ни разу не были утверждены ни земскими соборами, ни высшей духовной властью. Сами претенденты на престол, в отличие от королей Речи Посполитой и других европейских стран, воспринимали обязательства перед землей как вторичные по отношению к соборному и присяжному определению своей царской и великокняжеской власти.
Формула вся земля имела, таким образом, органическое происхождение, но не была эманацией царской власти, а, наоборот, служила условием ее легитимности. В другом качестве данная дискурсивная структура к моменту разразившегося кризиса царской легитимности в 1610 г. не существовала. Когда возник «Совет всея земли», данная институция не являлась особым государственным учреждением или его замещением. Задача данного целиком импровизированного квазиучреждения, не имевшего ни предыстории, ни административных очертаний, заключалась только в том, чтобы лишать легитимности все те силы, которые ее себе присваивали. Выступая от имения «Совета всея земли», князь Д. М. Пожарский, К. Минин и другие лидеры Второго ополчения наносили непоправимый ущерб любым политическим амбициям, лишая их согласия «всей земли», но не организуя от ее имени никакой легитимной власти. В этом смысле вызывают сомнения все попытки увидеть в данном «учреждении» предпосылки парламентско-представительных учреждений, своеобразный исполнительный совет Земского собора и т. п. Ни Пожарский, ни «Совет» не брали на себя функций решения вопросов суверенитета и легитимности. Наоборот, собирая деньги и организуя служилых людей, они постоянно декларировали отказ подчиняться российским властям, действуя по модели фрондирующей шляхетской конфедерации (тем самым попадая в спектр политического участия с позиции польско-литовских рокошей, французской фронды и т. п.).
