Жить в любом обличье, на любых условиях, под любой фамилией. О том и умоляет, галлюцинируя почти физической любовью к вождю. Все его сорок три письма к Сталину — это перевернутая психика, истеричный вопль отвергнутого любовника: «Я стал питать к тебе чувство родственной близости, громадной любви, доверия безграничного…».
Насчет «родственной близости» — это он, конечно зря. Его письма члены Политбюро читают «вкруговую».
Чтобы сделаться поэтом, надо или влюбиться, или жить в бедности — так когда-то считал Байрон, незнавший, что такое бедность. Так теперь считает и Бухарин, поющий о любви в условиях строгого режима следственного изолятора. Он чистит парашу и сочиняет «Поэму о Сталине».
Герой поэмы деликатно просит воздержаться от стихосложения в его честь. Он может простить, автору многое. И прощал. Надежды Аллилуевой он ему не простит.
С Берией Сталин больше не говорил об этом.
То, о чем они теперь говорили, можно свести к одной туманной фразе: слишком общественное существование делает само существование механическим. Поверхностный смысл формулы опирается на ступенчатые восторги Маяковского, а глубинный — дает понять, что «в бархате советской ночи» политически активной становится физиология. Сталин угрюмо отгородился от всех Аллилуевых и Сванидзе. Почти не ездил на дачу в Зубалово. Ядовитой занозой в душе стал сын Яков от первой жены — Екатерины Сванидзе. Партийные супруги соратников распустили сплетню о том, что у Якова был роман с Надеждой Сергеевной и что именно она склонила его к предосудительной связи. Сплетня имела своей нехитрой целью отвести по возможности угрозу от того, кто нежно убивал. Дескать, Бухарин любил, но любил — вождя, в то время как несчастная Н.С. имела неосторожность обратить, женское внимание на тоскующего в кремлевском одиночестве Якова.
И Бухарин рефреном твердил о своей косноязычной любви — все сходится. Одному Якову ни до кого нет дела. Потому и появилась одновременно с рубиновыми звездами на башнях вкрадчивая одесситка Юлия Мельцер, разведенная с заместителем министра внутренних дел Украины Бессарабом. Бросила дом детей, бросила все. И теперь сияет кроткой благодатью. Такая любовь.
Яков с неслыханным упрямством заявляет, что они с Юлией навеки полюбили друг друга. Не желает знать ни горьких истин опыта, ни суровых слов отца, ни тем более кавалерийского резюме Буденного: «Завербовала на базе бабской части!»
Полюбили.
Что делать? Как убедить его, что это не любовь и даже не что-то другое, похожее на любовь, а политика в чистом виде, и сам он в конце концов станет жертвой этой политики?..
О том и разговор.
— Он что, действительно пятый у нее? Ты проверял?
Берия помялся.
— Там совсем другой порядок цифр…
— Покажи!.. — Сталин протянул руку за фотографией
Лаврентий дал ему целых три: эффектно запечатленная старательным объективом — «Юнона» одесского полусвета. Понятно, отчего спятил Яков. Непонятно, как сделать, чтобы физиология осталась вне политики.
Берия знает как. Все уже было. Все уходило и возвращалось, блистая обманчивой новизной, и нет ничего нового под солнцем.
Юлию Мельцер пригласили на беседу к начальнику личной охраны Сталина генералу Власику: надо обсудить, где будут жить молодые, как они будут жить. Дела житейские, одним словом. А режим — пропускной.
Беседа как беседа.
В ожидании генерала Юлия может пока попить чаю или кофе. На столе шоколадные конфеты, фрукты. Кофе?.. Один момент. Сейчас будет кофе. Рука дежурного офицера неловко дрогнула, и на белом муслиновом платье бывшей примадонны одесского кафешантана расплывается безобразное коричневое пятно. Ах, какая досада!.. Но ничего, беда поправима. Время еще есть. Юлия может пройти по коридору и комнату, где имеется все необходимое, чтобы замыть пятно и быстро высушить платье.
Она в замешательстве. Тем не менее охотно направляется в указанную комнату, где, вполне возможно, имелась и вода, и все прочее для устранения последствий маленькой катастрофы.
Но был там и генерал Власик.
— Снимай все это!.. — сказал генерал, не утруждаясь галантностью.
Она все поняла и не стала возражать. Может, так принято здесь? Может, это даже и к лучшему, что так принято?..
Фотографий Якову потом не стали показывать — слишком уж самозабвенно его супруга доказывала право быть причисленной ко двору. С Яковом обошлось без документальных подробностей. Ни он, ни она никогда более не появлялись там, где делается большая политика и где так неловко подают кофе.
Экклезиаст мудр и ненавязчив — смотрите сами: все было уже в веках, бывших прежде нас, и нет ничего нового под солнцем. Просто у людей нет памяти о прежнем. Да и о том, что будет не останется памяти у тех, которые придут после.
Юной комбатантке Полине Фурье тоже было нипочем согласиться замыть платье в доме военного коменданта Каира генерала Дюпена, но в задних комнатах ее ждал сам император, и этот эпизод стал исторической пикантностью Египетского похода.
Подвижнический азарт вкрадчивой одесситки носил совсем другой характер. И конец, естественно, тоже был другим.
А Бухарина расстреляли.
