В Польше в это время шло брожение. Мятеж начался с того, что поляки ворвались ночью в казармы и стали резать безоружных русских солдат. Это восстание не нашло себе сочувственного отклика в России. Александр Николаевич, первоначально испуганный вмешательством в это дело Европы, в конце концов, сохранил самообладание, несмотря на угрозы великих держав. Государю донесли, что влияние "Колокола", ставшего на сторону Польши, поколеблено. Тираж издания упал. Катков с успехом обрушился на Герцена в ряде полемических статей, и Польшу усмиряли русские генералы при аплодисментах наших либералов. После усмирения польского восстания Александр послал в Варшаву Н. А. Милютина для проведения в жизнь Положения 19 февраля 1861 года. Там крестьяне были освобождены на лучших условиях, чем в центральных губерниях. Это была своеобразная месть польскому шляхетству, которое руководило восстанием.
Кровожадные прокламации, польский мятеж, интриги крепостников - все мешало мирно жить и мирно царствовать Александру Николаевичу, а между тем многомиллионной крестьянской массой надо было как-то управлять. Прежде были десятки тысяч "полицеймейстеров" без жалованья; прежде "отечески" управляли крестьянами господа помещики. Но теперь Александр Николаевич увидел вдруг эту огромную, недавно еще бесправную армию "серых зипунов". Пришлешь создать в 1864 году "Положение о губернских и уездных земских учреждениях". Несмотря на несовершенство и на искусственность избирательной системы, нее же это были "всесословные" учреждения, чего вовсе не знала дореформенная Россия. Одновременно с земской реформой изданы были "Судебные уставы", где признак равенства перед законом был проведен последовательно, к великому огорчению врагов реформы.
Эти реформы, коренным образом менявшие все прежние уклады жизни, бесправной и жалкой, нисколько не повлияли на взволнованные умы. Мечтали об ином. Теперь уже нельзя было удовлетворить просившуюся жажду своеволия. "Все или ничего" - вот чего хотела тогдашняя подпольная Россия. Это было справедливое возмездие николаевскому режиму.
Четвертого апреля 1866 года Александр Николаевич гулял в Летнем саду в обществе герцога Лейхтенбергского и принцессы Марии Баденской. В четвертом часу, когда он выходил из сада, чтобы сесть в коляску, раздался выстрел. Это стрелял один из тех подпольных людей, которые не хотели больше чего-либо ждать от царя и медлить терпеливо в бездействии. Правда, этот двадцатитрехлетний Дмитрий Владимирович Каракозов был, кажется, нетерпеливее других. Его товарищи по кружку Ишутина, как выяснилось впоследствии, даже испугались этого выстрела. То, о чем они рассуждали отвлеченно, для "сумасшедшего" Каракозова стало неизбежным и фатальным делом. Лихо дело начать. Не беда, что какой-то мещанин Комиссаров ударил по руке убийцу и пуля не попала в сердце царю . Главное было сделано. Нашелся человек, который "посягнул". Каракозов своим выстрелом как будто дал знак, что теперь "все позволено". И, конечно, этот юноша был глубоко убежден в том, что совершает героический поступок, убивая деспота. Но сам Александр Николаевич не считал себя деспотом. Он сравнивал себя с царями, которые были на русском престоле до него, и думал, что никто из них не выказал такого доверия к народу, как он. Но Каракозов и его друзья были иного мнения.
В своей записной книжке под 4 апреля того же 1866 года Александр Николаевич кратко отметил событие своим бисерным женственным почерком: "Гулял с Марусей и Колей пешком в Летнем саду... Выстрелили из пистолета, мимо... Убийцу схватили... Общее участие. Я домой - в Казанский собор. Ура вся гвардия в белом зале - имя Осип Комиссаров..."
Сын Александра Николаевича, будущий "миротворец", тоже отметил у себя в дневнике событие, всеобщий восторг и громовое ура. "Потом призвали мужика, который спас. Папа его поцеловал и сделал его дворянином. Опять страшнейший ура".
П. И. Вейнберг как раз в день покушения сидел у поэта Майкова. "В комнату опрометью, - рассказывает он, - вбежал Федор Михайлович Достоевский. Он был страшно бледен, на нем лица не было, и он весь трясся, как в лихорадке.
- В царя стреляли! - вскричал он, не здороваясь с нами, прерывающимся от сильного волнения голосом.
Мы вскочили с мест.
- Убили? - закричал Майков каким-то - это я хорошо помню нечеловеческим, диким голосом.
- Нет... спасли... благополучно... Но стреляли... стреляли... стреляли...
Мы дали ему немного успокоиться, - хотя и Майков был близок чуть не к обмороку, - и втроем выбежали на улицу.
